День четырнадцатый. 13 января. 14:30. Крыша.
Он не звал её. Он просто пошёл на крышу — последнее доступное место в этом доме, выше которого только небо. Ветер рвал его куртку, вид города был ошеломляющим и освобождающим.
Через полчаса на крышу вышла она. В лёгкой ветровке, без шапки, волосы разметались по лицу.
— Макс согласился на отсрочку, — крикнула она навстречу ветру, подходя. — Не на отмену. На перенос. Месяц. Сказал, что я «не в форме» и мне «нужно прийти в себя». Купил путёвку в спа на выходные. Для нас двоих.
Он видел, как она сжимает руки, чтобы они не дрожали. От холода или от чего-то ещё.
— А Лиза дала ультиматум, — ответил он. — «Взять себя в руки» или… конец. Кажется, она догадывается.
— Все всё знают, Артём! — Катя засмеялась резко, почти истерично. — Они просто делают вид, что нет! Потому что правда не вписывается в их планы! Мы — погрешность в их безупречных вычислениях! И они пытаются нас… откорректировать. Меня — спа-процедурами, тебя — психологом!
Она подошла к самому краю, к невысокому парапету. Ветер обвивал её, делая фигурку хрупкой и невесомой.
— Я стою здесь и думаю: какой шаг будет самым честным? — сказала она, глядя вниз, на крошечные машины. — Шаг вперёд? Или шаг назад, в объятия жениха, который покупает моё спокойствие, как услугу?
— Не говори так, — резко сказал он, хватая её за локоть и оттягивая от края. Не из-за страха, что она спрыгнет. Из-за страха, что она это всерьёз обдумывает как вариант.
Она обернулась к нему. Её лицо было мокрым — то ли от слёз, то ли от ветра.
— А как мне говорить, Артём? Ты нашел слова? Ты знаешь ответ?
Он держал её локоть, чувствуя под пальцами тонкую кость и дрожь.
— Нет, — признался он. — Но я знаю, чего я не хочу. Я не хочу, чтобы ты надевала эту фату для него. Я не хочу, чтобы ты ехала в это спа. Я не хочу… — он запнулся, заставив себя договорить, — чтобы мы перестали искать друг друга в лифтах и на лестницах.
— Это «не хочу» — это всё, что у нас есть? — спросила она, и её голос сорвался. — Страх и отвращение? А где… а где хоть капля «хочу»?
Он отпустил её локоть и обеими руками взял её лицо. Пальцы вмерзли в её ледяную кожу.
— Я хочу, чтобы ты перестала плакать. Я хочу, чтобы утро начиналось не с чувства долга, а с… с предвкушения. Я хочу, чтобы у нас было наше место. Пусть даже это будет вот эта проклятая крыша. Но чтобы мы были здесь не как беглецы.
Она закрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони.
— Это красиво. Но это не план. Это ещё одна мечта. Как твоя рок-группа.
— Тогда давай составим план! — сказал он с отчаянной решимостью. — Самый идиотский, самый невозможный. Не про «как сбежать». Про «как остаться живыми». Дай нам срок. Месяц. Тот самый, что ты выпросила. Один месяц честности. С собой и друг с другом. А потом… потом посмотрим, что уцелеет. И будем что-нибудь решать.
Она открыла глаза. Серые, раскосые, полные такого же безумного, отчаянного вызова.
— Месяц честности? — переспросила она. — А что, если честность убьёт всё? Наши отношения с ними… и даже это, что между нами?
— Тогда хотя бы мы умрём, глядя друг другу в глаза, а не в спину, убегая в свои клетки! — выкрикнул он в ветер.
Она долго смотрела на него. Потом кивнула. Один раз. Коротко.
— Месяц. Без подвалов. Без вранья самому себе. Начинаем с сегодняшнего дня.
— Согласен.
Они не поцеловались. Не обнялись. Они заключили договор. Самый страшный и самый честный в их жизни. Они дали себе тридцать дней на то, чтобы посмотреть в лицо своей лжи, своему страху и тому, что росло между ними в щелях их разбитых жизней.
Катя развернулась и пошла к выходу. На пороге она обернулась.
— Артём? Первое честное действие. Я не поеду с ним в спа. Я скажу, что не поеду.
И она ушла, оставив его одного на ветру. У него не было ни радости, ни уверенности. Был только ледяной, чистый ужаст и странное, щемящее чувство — будто он впервые за долгие годы вдохнул полной грудью. Даже если этот воздух был отравлен правдой.
День пятнадцатый. 14 января. Глухая ночь.
Честность оказалась взрывчатым веществом. Катя не поехала в спа. Она сказала Максиму: «Мне нужно побыть одной». Он воспринял это как каприз, хлопнул дверью и уехал к друзьям «остыть». Артём сказал Лизе, что останется ночевать у друга, чтобы «подумать». Она ответила: «Как знаешь». Её молчание в трубке было громче любого скандала.
Они не договорились о встрече. Она просто написала: «Мой. Он уехал». Он ответил: «Буду через час».
Он шёл к её дому, и каждый шаг отдавался в висках гулом: предатель, подлец, беглец. Но под этим гулом бился другой, более древний ритм: свобода, правда, сейчас.