Морриган была верна богам, выполняла их волю и обрела милость в глазах богов. Они даровали ей в женихи Алдрида, и дочери Морриган, а потом и все Первые дочери получили благословение от богов и дар как обет того, что боги никогда больше не разрушат землю, пока есть на ней чистые сердцем, слышащие и исполняющие их волю.
Обряды продолжались до середины дня, до той поры, пока не объявили об окончании поста и Первые дочери не начали угощать собравшихся – по примеру юной девы Морриган, которая в незапамятные времена привела голодных в места изобильные. Я разглядела Паулину, которая, стоя на тенистых ступенях портика, раскладывала хлеб в протянутые руки. По другую сторону Сакристы то же самое делала Берди. Еще одна Первая дочь протянула хлеб мне. Наконец были розданы последние куски, раздался призыв жреца, и все одновременно вкусили его. К этому времен у меня болели колени, а живот болью отозвался на оскорбительно маленький кусочек хлеба. Когда раздался заключительный возглас жреца «Да будет так…», все проснулись и нестройным хором откликнулись: «…вовеки».
Молящиеся, кряхтя, поднимались с колен, разминая сведенные за долгий день спины, готовые разойтись по домам, где их ждало традиционное и сытное разговение после поста. Я шла одна, размышляя о том, куда подевались Каден и Рейф.
Морщась, я потерла ноющее плечо. В таверне нас ждала работа – еще не все было готово к вечернему угощению. Сегодня был святой праздник, и люди в большинстве предпочитали отмечать его дома. Многие приезжие оставались в Сакристе, где им предлагалось угощение, так что к ужину, скорее всего, можно было ожидать лишь нескольких постояльцев. Трапеза состояла из жареных голубей, фасоли, ягод и зеленых трав – есть их полагалось вместе, с общего блюда, в воспоминание о первой трапезе, которую дева Морриган подала избранным Выжившим, – но имелись и другие тонкости церемонии, которые неукоснительно соблюдались, в том числе подготовка и украшение трапезной. Желудок у меня сводило от голода, избитое тело ныло, требуя горячей ванны, и я не могла решить, чего желаю больше. Последний подъем к постоялому двору, пологий и обычно незаметный, окончательно разбередил мою несчастную лодыжку.
Помимо еды и ванны мои мысли занимали Рейф и принесенные им гирлянды. В том, чтобы принести с места схватки брошенные мной свертки, не было ничего особенного, но усилие, которое он приложил, чтобы разыскать точно такие же украшения взамен изуродованных, озадачило меня – особенно, если вспомнить, что ему пришлось выполнять еще одну крайне неприятную задачу. Мне было очень трудно понять этого человека. Его глаза то лучились теплом, то делались ледяными – вот только что он был внимательным и предупредительным, но в следующую минуту мог оттолкнуть меня и уйти. Что за силы боролись в нем? Покупка новых гирлянд была жестом несказанной доброты. А когда он протягивал их мне, в его глазах была неизъяснимая нежность. Почему же я не могла…
– Ты все еще хромаешь.
Меня затопило теплой счастливой волной, ноги ослабели. Его голос прозвучал музыкой для моих ушей, его плечо коснулось моего. Я не поворачивалась к нему, только чувствовала, что он идет рядом, совсем близко.
– Так ты все же веруешь, – сказала я.
– Сегодня мне нужно было поговорить с богами, – ответил он, – Сакриста для этого подходит не хуже всякого другого места.
– Ты ходил, чтобы принести благодарность?
Он откашлялся.
– Нет, свой гнев.
– Ты настолько безрассуден, что осмеливаешься грозить кулаком богам?
– Сказано, что боги благоволят к тем, чей язык не лжив. А я как раз таков.
Я покосилась на него.
– Люди лгут каждый день. Особенно богам.
Он ухмыльнулся.
– Правдивее и не скажешь.
– И какому же богу ты молился?
– Разве это так важно? Разве не все они слышат нас?
Я пожала плечами.
– Капсий – бог обиженных.
– Тогда, должно быть, это он меня выслушал.
– Подозреваю, что теперь у него горят уши.
Рейф расхохотался, но я продолжала смотреть прямо перед собой. Не было никакого бога обиженных по имени Капсий. У богов вообще не было имен, только определения: Бог Творения, Бог Сострадания, Бог Избавления и Бог Познания. Рейф не был верующим. Он не знал даже основных положений Истинной веры Морригана. Неужели он прибыл из такого удаленного уголка страны, что там не было хоть маленькой Сакристы? Возможно, именно поэтому он и не хотел говорить о своих корнях. Видимо, ему было стыдно.