Мандраж скручивает солнечное сплетение, и по руках тремором катится. Так погано себя чувствуешь, когда не ела очень долго и организм стресс как сейсмический бум выдает.
Чтобы тебе понятно стало. Что беда в мясной избушке твоей.
— Хорошо, — выдавливаю кое-как. — Но других вариантов нет?
— А чей этот плох, а? — Во все глаза гляжу, как он во вдохах бесшумно заходится. Фигачит грудная клетка будто дефибриллятор у него не видимый там. — Всем понятно все будет. Ты только что сказала, что никуда не денешься. Ты врешь опять что ли?
— Я не вру, — поднимаю голос до максимальной отметки, но чтобы половину улицы не разбудить. — Я просто…Понимаю, что тебе-то плевать, как там другие думают. Но надо мной же все будут смеяться потом.
— Потом, — прищуривается вновь, — что еще за потом? И кто это смеяться посмеет?
— Потом, как ты уедешь, Вася, — смеюсь и слезу смахиваю, оказывается, — а я «невестой» останусь. Вечной. Да мне плевать на замужество, но… почему я должна дурой себя выставлять?
Он замирает, и обездвиженность эта мне знакома. Как тогда на парковке, когда он повторял… Когда обнаружил, что меня….
— Алиса, — гневно ноздри у него расходятся, — а ну иди сюда. Сюда ползи. Сейчас же.
Я и впрямь ползу, потому что страшно за него становится. С ним что-то случилось. Я уже научилась Кулака как книгу читать. Здесь творится что-то мне непонятное.
— Ты меня из города опять планируешь выбросить? — басит он такими низами, что звуки еле в слова складываются. — Опять?
— С чего ты вообще все это берешь!
Вместо рук, он меня за коленки хватает и держит, как за два набалдашника. Дикий, глупый боров!
— Так чего тебе невестой оставаться? Куда «уехать» меня собралась?
— Ты соображаешь, что ты говоришь? Люди женятся потом.
Его искреннее замешательство меня в другое измерение отправляет. Что, что здесь происходит! Что он несет! Невеста, выставишь из города! От обиды у меня каждый атом расплющивает и, кажется, что я в пространстве весь город занимаю.
— И что? Чего люди женятся?
— Не знаю! Потому что вместе хотят быть. Надо вместе если им быть.
Ну все, разозлилась я. Ненавижу! Я не хочу быть злюкой. Пусть он будет!
— Так в чем проблема, я не въезжаю тут. Ты же никуда не денешься, ты сама сказала. Что нужно будет для того, чтобы пожениться?
Смотрю в него. Последний состав мыслительного поезда в моих мозгах до перрона доходит. В тумане, конечно, еще вагон.
Кулак реально не въезжает.
Может, даже, и не думает издеваться.
Он не понимает, как это все работает.
У него ограниченная социальная адаптация. В чем-то великолепно шарит, а в чем-то вообще по нулям. Особенно когда до людей дело доходит.
Вася опять заговаривает, когда я продолжаю молчать и глаз с него не свожу. Только теперь менее уверенно произносит:
— Че мне делать надо будет, если поженимся? Я сделаю.
Ладонями я ход его легких пытаюсь успокоить, но до них через дофига мышц и костей преодолеть надо. Он втыкает на мои руки, а потом на меня.
— Ничего делать не надо, — тихо говорю. — Вася, нам не обязательно… жениться, ты понимаешь? Не нужно… от безысходности. Давай поймем, почему мы с тобой просто встречаться не можем?
Забирает ладони мои и меня дергает на себя. Я с кровати не свалюсь, потому что держит он меня. Но если отпустит…. Я на коленях между его ног и перекладиной почти что повисла в воздухе.
— Потому что встречания эти непонятные какие-то. Нечеткие. Не нравится мне. Непонятно всем вокруг будет.
— Но ты же… ты же обычно не волнуешься о том, что другие думают? — лепечу я.
— Обычно обычно. А это необычно. И дураком меня больше не выставляй, как договаривались. Чтобы я все первым знал. Еще до того, как проблема есть.
Господин Решака пальцы мне начинает массировать. А теперь и в лицо тычется. Ну точно боров.
Я ему сказала, как он нравится сильно, а он мне ни слова. Какой бы непонятливый не был, должно же доехать, что я тоже хочу приятное услышать.
Ласкаю его губы в ответ, а он меня вообще на себя закидывает, и подбрасывает еще слегка. Я теперь чуть ли не выше его, и губы сами собой в улыбке растягиваются.
— Ух какой ты четкий, Кулаков. Все порешал.
— Да я уж не знаю,— хрипит в меня и поцелуями все глубже и глубже заталкивается. — Я с тобой вообще только одно знаю.
— Что я — твоя? — шепчу.
— Что моя и что свое никому не отдам. Ни за что. Выгрызаю все и даже если… если не знаю, че делать дальше.
Хочу посмотреть на него, разглядеть, но он голову не отнимает, зализывая меня. А потом на кровать нас валит.