Ещё один крик пронзил ночь. Он вновь раздался из палатки.
Арин подошёл к принцу.
— Рошар, на два слова.
— А я всё гадал, когда ты присоединишься к веселью, — ответил принц на валорианском, а потом улыбнулся девушке: — Я скоро.
Когда они оказались вне пределов слышимости и видимости шпионки, Рошар перестал улыбаться.
— Для ясности, это была идея Кестрел.
— Что ты, чёрт тебя побери, делаешь?
— Изображаю пытки.
Арин вроде бы понял, что происходит, и чуть успокоился.
— И как? Есть эффект?
— Возможно, если ты больше не будешь меня прерывать.
— Дай мне знать, если что-то узнаешь.
— Ну, разумеется.
— А где Кестрел?
— Сейчас ей хочется побыть в одиночестве, — ответил Рошар, после короткой паузы. — Лучше её не беспокоить.
Но тон Рошара заставил молодого человека вспомнить, как принц ему улыбнулся, когда они были ещё у Арина дома, и принц привел под уздцы двух лошадей. Это же заставило подумать и об отказе Кестрел давать какие-либо обещания. С заходом солнца нервы Арина были в постоянном напряжении, даже несмотря на то, что он неустанно мысленно уговаривал себя отпустить ситуацию и вести себя как обычно, чтобы не перегнуть палку и не наговорить лишнего. «Отпусти её», — говорил он себе, прямо как сейчас Рошар. Но в отдалении раздался очередной крик, и хотя Арин знал, что это обман, этот обман принадлежал Кестрел. Её ложь напоминала гнездо — каждой соломинке, каждой веточке уготовано своё место, скрывающее опасное существо, которое Арину удавалось разглядеть только тогда, когда становилось слишком поздно.
Арин повторил свой вопрос:
— Где она?
Скрепя сердце, принц ответил:
— Она ещё не уехала.
— Что? Куда?
— Спроси её. Она тебе расскажет… однако добавлю, что я был против. — Рошар кивнул в сторону своей палатки-шатра.
Но стоило Арину немедленно двинуться в ту сторону, как ему на плечо жестко опустилась рука принца.
— Арин, она придумала хороший план.
Арин сбросил его руку и пошёл дальше.
Он нашёл её сидящей на кушетке Рошара. Девушка зашнуровывала высокие валорианские сапоги. На ней также были штаны — штаны шпионки. Кестрел туго перетянула грудь. Её живот, плечи и руки были голыми. В мерцании света лампы девичья кожа отливала тёмным золотом.
Она слышала, как он вошёл, но головы не подняла, коса свисала вниз тяжелой плетью, перекинутой через одно плечо. Коса слегка качнулась, когда Кестрел дёрнула за шнурки, обвитые вокруг крючков сапог, и затянула их. Когда она потянулась за валорианской туникой и курткой, лежавшей на кушетке рядом, Арин заметил линии, рассекавшие плечо и огибавшие девичью шею. Кестрел замерла… неужели она услышала боль в биение его сердца? Или то, как он сглотнул, вспомнив, как впервые увидел эти шрамы, словно родившиеся в кошмарах, и в его воображении промелькнула вереница вариантов их появления.
Кестрел встала и повернулась к нему спиной. Как раз перед тем, как она натянула тунику через голову, он успел разглядеть весь лабиринт шрамов — белых, заживших. Она надела куртку землистого цвета. Вся одежда принадлежала шпионке и предназначалась для того, чтобы можно было слиться с лесом.
— Кестрел. — Его голос прозвучал хрипло.
Она повернулась к нему лицом и поведала свой план. Когда он начал спорить с ней (он даже не слышал сам себя, сердце бешено колотилось, кровь отлила от лица), она просто ответила:
— Доверься мне.
Он ей доверял, он так и хотел сказать, а потом понял, почему не произнёс этого вслух: он просто не мог и не хотел, раз это означало отпустить её вот так.
— Нет.
Теперь и она разозлилась.
— Нельзя же держать меня в клетке.
— Я не… — Но он совсем не это хотел сказать. Даже несмотря на неправильность происходящего, он не мог представить, как вот так запросто её отпускает. — Это слишком опасно.
Кестрел пожала плечами.
— Почему ты так отчаянно хочешь рискнуть своей жизнью? Тебя уже схватили однажды. Ты тоже совершаешь ошибки. Ты пытаешься доказать, кто ты есть?
— Нет.
— Пытаешься таким образом наказать меня?
— Нет.
— Я знаю, что заслужил, но…
— Дело не в тебе.
— Тебя схватят!
— Я так не думаю.
— Тебя убьют или и того хуже. Я не смогу…
— Нет, ещё как сможешь. Иначе нельзя.
— Почему?
— Потому что это я. — Её глаза заблестели от слёз. — Вот какой я всегда была.