— Родион! — услышал он удивленный возглас: в проеме сарая, где в загородке похрюкивал чистый золотистый боровок, стояла Лена с пустым ведром. — Ты? Здесь?
— Я — ладно, вот ты что тут делаешь? — грубовато спросил Родион, в сердцах пнул ногой алюминиевую миску с водой.
— Тише, Аду разбудишь, — сказала Лена, бросив взгляд на пристройку с одним широким застекленным окном, занавешенным желтой шторкой.
— Вот что, Ленка, — сказал Родион — Забирай девчонку и сматываемся отсюда, пока они… — он взглянул на узкую синюю полоску озера, видневшуюся сквозь кусты. — Браконьерничают! Эх, надо бы им сети порезать!
— А чего это ты командуешь?
— Никак в этого малохольного пьяницу Генку втюрилась? — хмыкнул Родион, — Он же тебе в папеньки годится.
— А ты мне — в сынки, — усмехнулась Лена. — Предлагаешь снова носиться с тобой на мотоцикле и людей пугать? Если бы ты знал, как вас все ненавидят. Дождетесь, что с палками и ружьями будут у околицы встречать, когда издалека услышат треск мотоциклов.
— Вон как ты заговорила… — протянул Родион. Он прислонился к крыльцу и, сузив светлые глаза, в упор смотрел на Лену. Толстые губы кривились в злой усмешке. — Значит, понравилось борову помои носить, за вонючими кролями прибираться… Что ты еще? Обеды им варишь? Рыбу жаришь? Или вкалываете на них в две смены с этой… лупоглазой из Питера?
— У Алисы красивые глаза, дурачок, — улыбнулась Лена. — Она скоро вернется — ушла за малиной.
— Разорить бы это осиное гнездо… — окинул усадьбу неприязненным взглядом Родион. — Павлик стольник штрафу в милиции заплатил из-за них. Высчитали за эту дурацкую теплицу! А так бы мотоцикл не вернули.
— Сначала штраф, а потом суд и тюрьма, — заметила Лена. — Ну чего ты, Родион, мутишь мозги этим желторотым балбесам? У тебя есть специальность — сантехник…
— Думаешь, мне доставляет радость ковыряться в чужих сортирах? Заменять ржавые батареи, чинить сопливые краны?
— Сантехники сейчас зарабатывают больше инженеров, — деловито продолжала Лена — Одна моя знакомая из Ленинграда рассказывала, что сантехники там тысячи зарабатывают. Гребут деньги лопатой. Чтобы кран переставить, берут десятку… Если бы ты захотел, мог бы накопить на кооперативную квартиру… А ты купил мотоцикл, кожаную куртку и носишься на этой трещотке с ребятишками, как угорелый! Как же, самый старший из них! Атаман!
— Раньше тебе нравилось с нами кататься.
— Дура была!
— И когда мы барашка заарканили, хихикала и в ладошки хлопала..
— Мне теперь стыдно, что я была с вами, — вздохнула Лена. — Какое-то затемнение в мозгах… Разве вы живете? Одни гадости людям делаете. Вот увидишь, когда-нибудь не в воздух выпалят из ружья, а в вас.
— Вот что, Ленка, хватит мне нотации читать, — еще больше нахмурился Родион. Но чем злее становился он, тем добродушнее становилась физиономия: толстые губы как-то не вязались с холодным выражением его голубоватых глаз. Но Лена знала, что Родион злопамятен и жесток. Даже в любви… Она не раз ходила с синяками на руках и ногах, с искусанными губами. Может, и решение остаться со Снеговым в какой-то мере было продиктовано желанием расстаться со своенравным, легко впадающим в бешенство Родионом. Скорый на расправу, он кулаками подчинил себе пятнадцати-шестнадцатилетних мальчишек, насмотревшихся заграничных фильмов в видеосалонах, где вооруженные американские рокеры и гангстеры лихо носились на мощных мотоциклах и терроризировали окрестное население…
— Тебе двадцать лет, Родион! — не сдавалась Лена. — Пора уже опомниться, взяться за ум..
Он неожиданно шагнул к ней, цепко схватил повыше локтя полную обнаженную руку и крепко сжал. Губастый рот его хищно приоткрылся, показав белые острые зубы.
— Ты заткнешься, сука, — прошипел он.
— Я сейчас закричу! — пригрозила она, морщась от боли — Отпусти, слышишь?!
— Ори, все равно не услышат… — коротко хохотнул он, но руку отпустил. На ней отпечатались его пальцы.
— Что тебе надо от меня? — кусая нижнюю губу, спросила она.
— Чтобы ты забрала свою девчонку и уехала отсюда со мной, — чуть смягчил он тон. — Все равно тебе скоро на работу. Я забуду про этого арендатора и все у нас будет по-прежнему.