— Что ты?
— Ну, не нашла себя в жизни… Беспокойно мне: время идет, а я будто остановилась на распутье и смотрю на циферблат. Не мое это время, Коля! Чужое… Поэтому я и об университете заговорила. Не потому, что хочется учиться, скорее, ради родителей, они очень хотели, чтобы я закончила ЛГУ. Они были так счастливы, что я поступила. Вчера сон приснился: папа просил закончить университет, а мама так грустно смотрела на меня…
— Алиса, тебе надо родить, — помолчав, сказал он.
— Родить? — изумилась она и даже приподнялась на локтях — Кого?
— Ну, мальчика или девочку.
— Да ты что! Какая из меня мать?
— Думаю, хорошая получится… Ты так любишь все живое! Ребенок сразу все поставит на свои места.
— А университет?
— Одно другому не помешает, ты же на заочный собираешься перейти.
— Ребенок… — вслух размышляла она — Маленький человечек… Я как-то об этом не думала…
Алиса надолго замолчала. Он видел, как пролегла узкая продольная морщинка через ее загорелый лоб, черные ресницы взлетали и опускались, глаза отражали синеву летнего неба, где снова зазвенела жизнерадостная песенка жаворонка. Коричневая стрекоза уселась ей на руку выше локтя, но она и не заметила.
Николай и сам не понял, как вырвались у него эти слова. Мысль, что ему тоже нужен ребенок, раньше не приходила ему в голову. И потом, когда он ляпнул про ребенка, он имел в виду не себя, а Алису. Ей нужен ребенок, а почему он так решил, и сам не мог бы ответить на этот вопрос. Бывает так, будто кто-то другой за тебя произнесет вдруг самые неожиданные слова…
Вокруг них расстилалось скошенное поле, из-под стерни уже набирала силу молодая трава. Геннадий говорил, что здесь, на заливных лугах, можно снимать два покоса. Со стога было видно озеро, за ним виднелся сосновый бор, а березовая роща совсем рядом. Слышно, как опять шумят березы, кивают друг другу. Облака идут и идут, иногда они ненадолго закрывают солнце и разметавшиеся на сене волосы Алисы гаснут, а тень на щеках от длинных ресниц исчезает. Хорошо лежать на душистом сене и смотреть на небо, на изменчивые облака. Прямо над ними затрепетал крыльями жаворонок, зажурчал, рассыпал музыкальную трель над скошенным лугом. Трепеща крыльями, он незаметно поднимался вверх, и незатейливая песенка его становилась все громче, красивее. Кому он пел? Тому, другому жаворонку, который, казалось, растворился в небесной синеве. Маленькая серая птичка — все хорошие певцы среди пернатых неброские на вид — наслаждалась жизнью, радовалась хорошей погоде. Она пела для себя и для всех, торопясь поделиться радостью бытия. Немного погодя над ними раз, другой пролетел хохлатый чибис, его писклявый жалобный крик резал ухо.
Красивая белогрудая птица удивила Николая: все с таким же плачущим криком она стала пикировать на них, причем пролетала так близко, что слышен был свист крыльев. Наверное, близко гнездо — они их сооружали прямо на поле. Чибисов здесь было много, и каждый из них вел себя по-разному: одни с криками летали над головой, другие опускались на песчаную дорогу и, мелко семеня тонкими ногами, бежали впереди, стараясь подальше увести от гнезда, третьи притворялись ранеными и, распустив черные крылья, тыкались головами в траву. А вот этот чибис с оттопыренной желтой лапой мужественно нападал, прогоняя от тщательно спрятанного гнезда, которое смогла бы отыскать только охотничья собака.
Услышав глухие шаги на дороге, Уланов приподнял голову и увидел Леонтия Владимировича Катушкина. Солидно неся свой выпирающий живот, тот неторопливо шагал в сторону Палкино. Николаю захотелось зарыться в сено, чтобы сосед его не заметил, но было поздно: Катушкин сдвинул соломенную шляпу на затылок, по-военному приложил свободную руку к шляпе — во второй была корзинка с грибами — и поздоровался. Алиса скосила на него глаза, но даже не приподнялась с сена.
— Денек-то нынче какой, а? — остановился напротив стога Леонтий Владимирович. — Душа радуется!
— Как улов? — кивнул на корзинку, прикрытую березовыми ветками, Николай, — Белые?
— Сыроежки… Пяток подберезовиков. Белые, наверное, пойдут к концу августа, так говорят старики.
Катушкин присел на копешку по другую сторону дороги, снял шляпу, пригладил седоватые редкие волосы, далеко отступившие от морщинистого лба. Рукава рубашки в полоску закатаны, поблескивают светлые волоски на толстых руках. Средний палец завязан бинтом. Последние дни Леонтий Владимирович тоже стучит молотком и тюкает топором у своего дома, что-то мастерит. Несколько дней назад долго толковал с Чебураном, потом тот сказал, что московский дачник советовался, как лучше протекающую крышу рубероидом покрыть. Шиферу в магазинах нет. По примеру Снегова оборудовал в сарае мастерскую, сам сколотил столярный верстак, настругал рубанком досок.