— Что-то меня, Лапа, потянуло на секс, — глядя ему в глаза, сказала Длинная Лошадь, — Не составишь мне компанию? Я знаю тут неподалеку один симпатичный чердачок, даже со старинным плюшевым диваном.
— Лень подниматься, — уронил он.
— Я тебя подниму… — глаза у нее заблестели.
Никита переспал и с Алкой. Конечно, она гораздо опытнее Алисы, та вообще ничего не умеет, а накачанного наркотиками мужчину не так-то просто привести в боевое состояние… И хотя ему совсем не хотелось заниматься сексом с Длинной Лошадью, он не хотел ее обижать. Никита знал, что нравится ей, был убежден, что Алка никогда в беде его не оставит, вот он бы запросто оставил ее… Его ни к кому не тянуло, он ни к кому не привязывался. Как-то само собой получалось, что вокруг него собиралась их компания. Посторонних Никита не терпел, даже когда у них можно было поживиться травкой. И потом, надо было подумать и о завтрашнем дне: снова, как сегодня, маяться и клянчить у Алки травку как-то унизительно. До воровства из дома, как Ушастик, он еще не опустился, а у матери вымогать деньги противно… Из-за отца он старался пореже бывать дома.
— Туда водишь своих клиентов? — равнодушно спросил Никита. На чердачок с плюшевым диваном?
— А тебе-то что? — огрызнулась Длинная Лошадь. Не хочешь, другие найдутся… И еще капусты отвалят.
— Выпьем хоть пива? — предложил Никита. Проходя по Невскому, он заметил, как у пивного бара, что на Маяковского, разгружали машину.
Алка поднялась, протянула руку и рывком поставила его на ноги. Пошарила в кармане куртки, улыбнулась:
— Завалялся трюльник… Пошли, герой-любовник, трахнем по паре кружечке!
3
Алиса приспособилась наблюдать за муравьями, сидя на полусгнившем чурбаке, который она обнаружила неподалеку и прикатила к муравейнику. Если поначалу ей казалось, что жизнь этих суетливых насекомых беспорядочна и хаотична, то теперь она так не думала: мураши все делали со смыслом, движения их были целенаправленны, из дальних походов — у них были проложены от муравейника узкие тропинки — приносили добычу, иногда значительно превышающую их размер. Она уже научилась различать их: большеголовые с мощными челюстями — это солдаты, обычные — рабочие, есть даже муравьи-няньки, которые часами возятся на солнышке со своими желтоватыми яйцами. Видела она, и как муравьи на высоких травинках облизывали тлей, которые совсем их не боялись. Если первое время солдаты и покусывали ее ноги, обжигали муравьиной кислотой, то, очевидно, привыкли к ней и озабоченно пробегали мимо, пошевеливая усиками-антеннами. Усиками они пользовались непрерывно: постоянно ощупывали друг друга, поворачивали их во все стороны, даже прикасались к земле. Скоро она стала отличать и муравьев-разведчиков. Эти, как правило, отправлялись в лес по одиночке, найдя добычу, чаще всего мертвую козявку, тщательно обследовали ее и, поминутно приседая, деловито бежали за подмогой. Очевидно, про свою находку разведчики сообщали рабочим муравьям тоже усиками: скрещивали, как шпаги, кивали головами, затем рабочие спешили за разведчиками к мертвой гусенице или букашке. Оравой брали ее цепкими передними лапками и волокли домой.
В погожий день красные муравьи были энергичными, подвижными, а в пасмурный — вялыми, медлительными. Задолго до дождя закрывали отверстия сосновыми сухими иголками, глянцевитыми листьями брусничника и прятались внутри муравейника. Несколько раз Алиса сверху клала красный кленовый лист, и всякий раз муравьи его уносили прочь. Почему-то этот лист был им не по нраву, а вот березовые листья, похожие на пятачки, примерив несколько раз в разных местах, оставляли на куче. Спокойно ей в березовой роще, мерный лесной шум успокаивает, по мху и опавшим прошлогодним листьям прыгают юркие солнечные зайчики, небо в неровном просвете закудрявившихся пышной зеленью берез кажется не синим, а фиолетовым. Нет-нет, да и пролетит чайка, ворона или сорока. На обочине лесной тропинки голубыми огоньками горят подснежники. Они здесь крупные, бархатистые на ощупь, розоватые ножки в светлых волосиках. Жалко даже рвать. Растут семьями, голубые лепестки раскрывают навстречу солнцу, а к вечеру плотно закрываются, так что не видно желтых пестиков и тычинок.
Николай и Геннадий стучат молотками: вдоль забора они на столбах устанавливают кроличьи клетки, а Чебуран, которого Гена наконец нашел в Новгороде, перекладывает в бане печку. Смешной такой маленький человек, ростом почти с нее, Алису. Круглое смуглое лицо опухло, мутноватые глаза с красными прожилками то ли серого, то ли водянисто-голубого цвета, волосы темные, коротко подстрижены, спускаются на загорелый невысокий лоб. Характер у него легкий, покладистый, он все время улыбается. Зубы желтоватые, крупные. Голос сильно пьющего человека — сиплый, бесцветный. Николай сказал, что Колян — его звали так, Коляндриком, Чебураном и Чебурашкой — уже много лет нигде постоянно не работает, привык иметь дело с шабашниками. Геннадий его после шабашки и пригрел у себя. К деньгам Коляндрик равнодушен, особенно теперь, когда на них водки не купишь. Гена на выходные дни доставал ему что-нибудь выпить, иногда заваривал брагу в десятилитровой стеклянной посудине. И тут Коляндрик не жадничал, сколько нальют, на том и спасибо. В Новгороде он, как и предполагал Геннадий, встретил старых дружков, вернувшихся после выгодной шабашки, и широко и надолго загулял с ними…