— Что же мы такие телевизоры выпускаем, которые взрываются? — покачал головой Уланов, — Больше нигде такого нет.
— У нас в Новгороде в этом году четыре штуки взорвались, — прибавил Геннадий.
— Опять виновата партия? — усмехнулся Леонтий Владимирович.
— Система, — ввернул Николай. — У нас на все один хозяин — государство, которое ни за что не отвечает. И даже толком не знает, что у него есть. Античеловеческая, антихозяйственная система.
— Вчера по телевизору выступал политический обозреватель, он сказал, что у нас все хотят получать зарплату и жить, как американцы, — продолжал Геннадий, — Но вот работать, как квалифицированные американские рабочие, никто не хочет, да и не умеет.
— Я не спорю: развал идет по всей стране. Наши рабочие — самые неквалифицированные в мире, наша продукция самая отсталая и низкокачественная, зато мы громче всех кричали семьдесят лет, что у нас все самое лучшее, мы впереди всех в мире.
— В чем-то мы действительно были впереди всех, — сказал Геннадий. — Это в производстве кумача, в количестве министерств и министров и вообще начальников. Сколько их у нас? Восемнадцать или двадцать миллионов?
— Я не считал, — сказал Катушкин. — Одно скажу: паразитических командных должностей у нас, безусловно, много, тут вы правы.
— А как сокращают штаты? — снова заговорил Николай — В одном месте сократят, а рядом создадут новое учреждение, в которое перейдут сокращенные, да еще обслуживающий персонал наберут. И оклады себе прибавят.
— Тоже по телевизору слышали? — полюбопытствовал Леонтий Владимирович.
— Во вчерашней «Правде» прочитал, — улыбнулся Николай.
— Я не знаю, что еще придумает Горбачев, но сейчас мы в полном тупике. Народ уже ропщет, что, мол, при расхитителе народного добра Брежневе и то лучше жилось, — продолжал Катушкин.
— Вот мы и подошли к самому главному: хватит дурацких лозунгов, трепотни, демагогии, нужно не болтать, а всем за дело браться.
— Что мы с тобой и делаем! — рассмеялся Геннадий, забивая в необрезанную доску ржавый гвоздь.
— Это намек? — поднялся с бревна Катушкин.
— Заходите вечером, Леонтий Владимирович, — пригласил Николай, — Жареным судаком угостим.
— Под такую закусь…
— Мы завсегда гостям рады, — тут же откликнулся молчавший до сей поры Чебуран, у которого, оказывается, ушки были на макушке.
Алиса, лежа в купальнике на раскладушке за сараем, слышала весь этот разговор. Личная трагедия как-то отодвинула на задний план происходящие в стране события. На сборищах в подвалах, мастерской художника, у Никиты Лапина на эти темы не разговаривали. Всем, как говорится, все было до лампочки. Разговоры крутились вокруг выпивки, наркотиков, кайфа. Родители Никиты уехали на выходные на дачу в Солнечное, вот Никита и собрал приятелей у себя дома. Немного выпили, накурились гашиша, стали смотреть американский боевик по видео. После встречи с Улановым Алиса как-то по-новому взглянула на свою компанию: отупелые лица, безразличные реплики, пустые глаза… Да и дурман на этот раз не уносил ее на белых крыльях фантазии в неведомые дали. Павлик-Ушастик угощал всех — он взял из дома несколько зарубежных детективов и выгодно продал. Отец его включился в предвыборную борьбу за депутатский мандат, даже отказался от выгодного предложения сниматься на «Мосфильме» в современном советском боевике. На стенах зданий красовалась на листовках улыбающаяся физиономия известного артиста. Наряду с другими обещаниями, он уверял избирателей, что отныне будет сниматься только в правдивых фильмах, а мудрых партийных работников в роскошных кабинетах больше не будет играть, так как понял, что они привели страну к краху.
К Алисе постепенно возвращался интерес к жизни, происходящему вокруг нее. Вместе с Лидией Владимировной она часами просиживала у телевизора, смотря такие передачи, как «Горизонт», «Взгляд», «Монитор», «Пятое колесо». Слушала выступления ученых, экономистов, кандидатов в народные депутаты. В стране происходили такие события, о которых еще каких-то пять лет назад и помыслить никто не мог. Рушились незыблемые авторитеты, открыто критиковались крупные партийные и советские деятели, по-новому рассматривались исторические события, да и сама история представала перед народом в своем истинном свете. Сколько же лет его обманывали, дурачили! Какие чудовищные люди стояли во главе великого государства и каждый перекраивал историю на свой лад, подгонял ее, как костюм в ателье, под свой размер… Удивляло ее только одно: разоблачая крупных деятелей, журналисты и обозреватели почему-то упорно молчали о тех, кто непосредственно, сознательно искажал, фальсифицировал исторические события в учебниках, научно-популярных брошюрах, художественной литературе. В кино и драматургии. Всех этих придворных лакеев обходили стороной, как касту неприкасаемых. Может, смущали их ученые степени, высокие награды.