Опасность слишком велика, что я поддамся этим чувствам, не сказав Колину, как сожалею, что причинила ему такую боль. Хотя я не знала точно, в чём виновата, потому что не изменяла ему, но вина была, я чувствовала её в моём флегматично бьющемся сердце, как колючку, залезшую под кожу и болезненно пульсирующую там, хотя её больше не было видно.
Но боль становилась всё более несущественной, чем дальше мы продвигались в открытое море, оставляя Санторини позади. Я потеряла счёт времени, в то время как дремала под палящим солнцем и лишь с закрытыми веками вскользь отметила, как после длинного, жаркого полудня наступила ночь и в конце концов стало светать и начался новый день. Только в конце дня, незадолго до прибытия в порт Кариати, я на один крошечный момент вспомнила, почему нахожусь здесь и провела ладонью по планке катера, чтобы вогнать в пальцы занозы, которые должны напоминать мне о том, что я должна сделать: поехать в горы, найти пещеру Колина, сказать ему, как мне жаль, только это одно предложение, возможно подчеркнув его одним нежным жестом. Если мне ещё можно прикасаться к нему, если он вообще ещё посмотрит на меня. Если я ещё существую для него.
Не успела я сойти, как катер тут же развернулся и выехал в открытое море. Теперь я была отверженной, стояла на самом верху в списке смертников, поэтому не имело значения, украду я машину или нет. Я просто украла. Это было легче, чем я думала; заржавевший пикап стоял с заведённым двигателем на причале, в то время как водитель, в нескольких метрах от него, разговаривал, размахивая руками, с группой рыбаков. Я залезла на сиденье, опустила ручной тормоз, нажала на газ и умчалась из порта, виляя и визжа колёсами. В зеркало заднего вида я ещё увидела, как мужчина развернулся и что-то выкрикивая, попытался последовать за мной, но отстал уже на следующем углу улицы.
Я воспользовалась самым первым поворотом, ведущим от моря в горы, хотя не знала, была ли это та дорога, по которой ехал Колин. Я не хотела, чтобы меня преследовали, не хотела навести на мой след Карабинеров, а чем хуже асфальтированы дороги, тем меньше они будут думать, что я поехала по ним.
Совсем не ориентируясь, я преодолевала узкие повороты, поднимаясь всё выше; иногда у меня ещё получалось увернуться от выбоин и камней, иногда из-за них машину заносило, вырывая из вспотевших рук руль.
Но это была не самая большая опасность - самая большая опасность - это сам лес. Сначала я учуяла запах, потом увидела: он горел. Горел не ярким пламенем и не везде, но дым становился всё гуще, и в стороне от дороги, в зарослях, мерцали ярко-красные языки. Небольшие, ограниченные очаги пожара, которые, как только ветер возобновится, могут быстро распространится. Они уже сами производили горячие, наполненные сажей порывы ветра, чьё удушливое дыхание покрыло лобовое стекло автомобиля сальной плёнкой и щипало глаза.
После следующего поворота я потеряла контроль. Автомобиль подпрыгнул из-за следующей выбоины и ревя, перевернулся на бок, так что метал кузова с пронзительным визгом заскользил по асфальту. Я подняла руки к лицу, защищая его, это всё, что я могла сделать. Страха я не испытывала. Перед самым склоном автомобиль в последнюю секунду остановился. Кашляя, я выбила разбитое лобовое стекло и вылезла наружу; чудесным образом я, не считая шишки на виске, осталась невредимой.
Двигатель всё ещё ревел, а колёса крутились, также слева и справа от меня возносилось пение огня, сопровождаемое зловещим шумом жара в вершинах елей - жуткий концерт, к которому мне хотелось присоединить и мой крик. Да, я позову Колина, это я твёрдо решила, но так сильно раскашлялась, что мой голос каждый раз, когда я хотела использовать его, отказывался подчиняться. Я кричала безмолвно, самое большее тяжело дышала и стонала.
Когда я зашагала в горящий лес, слёзы бежали по грязному лицу. Я пыталась найти Колина, хотя тоска во мне призывала выбрать другой путь, далеко отсюда, подальше от себя и всех моих тёмных, тяжёлых, душевных глубин, спуститься вниз к морю, к солнцу - к свету. К Анжело.
Тонкие подошвы обуви начали плавиться и прилипли к сухой земле. Сделав два нервных шага, я вылезла из них и пошла дальше босиком, хотя нагретая земля обжигала кожу. Тонкие волоски на руках скрутились, а коса начала трещать. Вяло я ударила по ней, чтобы потушить предполагаемое пламя, при этом лента развязалась и мои локоны резко высвободились из непривычной тюрьмы.
«Колин!», хотела я снова крикнуть, но в этот раз только подавилась. Сил больше не было кашлять. Копоть осела на мои лёгкие чернотой. Когда я перепрыгнула через горящую ветку, найдя спасение на поляне, на которой огонь ещё не распространился, перед воспалёнными глазами затанцевали пункты. Теперь я даже не могла произнести его имя про себя. Да и не хотела. Его лицо больше не было мне знакомо. Его близость была мне чужда. Позади я услышала стук тяжёлых копыт. Убегающая дичь ... или ... нет ... только не это ...
- Эй, сладкая. Что ты здесь делаешь?
Я резко развернулась и вслепую бросилась в его объятья, вцепилась в него, ища опоры.
- А вот и ты ... Я искала тебя ..., - прохрипела я. Он поднял меня вверх. Я обхватила его бёдра ногами, как обезьянка. - Мне так тебя не хватало, ты хотел сегодня вернуться!
- Я и вернулся. И снова здесь. Но это место не для тебя. Ты ещё смертная ... Чего ты боишься? Ведь ты сейчас в безопасности.
Снова я услышала звук стучащих копыт позади нас.
- Отпусти меня. Ты должен отпустить меня! - прошептала я, рыдая в его ухо. - Колин идёт. Он здесь. Видимо он ищет меня.
Анжело сразу же отреагировал, но недостаточно быстро. Луис с панически-распахнутыми глазами и размахивающим хвостом уже вырвался из горящих зарослей. Быстрым движением Колин вырвал меня из рук Анжело и забросил на спину жеребца впереди себя. Его чёрный взгляд безжизненный и холодный, словно камень. Я повернулась к Анжело.
- Сегодня вечером! - крикнула я. - Жди меня!
Он только кивнул, в его голубых глазах было удивление и немного обиды, возможно он даже пал духом. Извиняясь, я пожала плечами. У меня разрывалось сердце. Я хотела убрать руку Колина с живота, чтобы спрыгнуть с лошади и побежать назад в огонь, но у меня не было никакого шанса. Мои пальцы царапали широкий, кожаный браслет на запястье Колина. Занозы от досок судна глубоко впились в кожу. Занозы. Я сама вогнала их себе в подушечку большого пальца. Зачем я это сделала? Разве они не должны помочь мне что-то вспомнить? Но что вспомнить?
В диком, неконтролируемом галопе Луис выскочил из горящего леса. Снова и снова ему приходилось перепрыгивать через упавшие, дымящиеся ветки. Он ржал от страха, когда Колин подгонял его вперёд, но постепенно заросли поредели и я снова могла дышать, не кашляя. Хотя меня трясло туда-сюда, я смотрела на мою кровоточащую руку. Я ранила её, чтобы она напоминала мне, напоминала ... о моей вине. О том, что случилось. А что собственно случилось? В чём я провинилась? Мне нужна боль, больше боли, этого смехотворного ранения недостаточно.
Колин обуздал лошадь, сначала Луис перешёл на рысь, потом на шаг. Стуча зубами, я огляделась. Мы снова находились возле моря, не далеко от нашей улицы. Ещё несколько метров, и он ссадит меня с лошади, чтобы исчезнуть навсегда.
«Сделай мне больно», подумала я настоятельно. Я умоляла его. «Пожалуйста, сделай мне больно. Сделай мне больно! Всё подойдёт, лишь бы это причиняло боль!»
Колин остановил Луиса, как будто прислушивался к моим словам, но остался безучастно сидеть в седле.
«Сделай мне больно», попыталась я ещё раз мысленно, потому что не могла говорить. Мой язык пересох. Так как Колин всё ещё не реагировал, я повернулась к нему, прижалась к груди и крепко обняла за плечи, так крепко, как только могла. Он не двинулся и не ответил на моё прикосновение, не было слышно никакого биения сердца, даже рокота. Ничего. Я обнимала скалу.