Я вздрогнула. Ни одну из этих медицинских деталей мне не хотелось знать. Но теперь я их услышала, и моя голова начала автоматически перерабатывать информацию. Аборт. Да, каким-то образом это подходило ей, дать сделать себе детей, а потом больше не хотеть их, подумала я и в то же момент поняла, что мои поспешные выводы несправедливы и незрелы, возможно даже совершенно неверны. Она работала проституткой, видимо эти дети были от кавалеров; она никогда не могла и подумать о том, чтобы родить их, потому что тогда, не смогла бы больше продолжать заниматься своим делом — или мужчинам в то время было всё равно, беременна женщина или нет? Были ли у неё дети, возможно даже она потеряла не родившегося во время изнасилования? Пауль предположил, что так и есть. Она была матерью.
Его голос хрипел, когда он продолжил говорить.
— Я подумал, что мне возможно стоит вскрыть её труп, чтобы увидеть, в каком состоянии её органы после всего этого времени, но… я не смог. Я просто не смог. Не смог и всё. Её тело и так уже изнасиловано. Это было бы неправильно. Понимаешь?
Я вспомнила наш короткий, сонный разговор, состоявшийся между нами в апреле, по дороге к Балтийскому морю. Пауль сказал, что ему очень хотелось бы заглянуть в Тессу. И это была не шутка, а совершенно серьёзное замечание. Теперь у него была такая возможность и всё же он сам запретил себе делать это — к счастью. Мне бы тоже этого не хотелось, только не в нашем доме, даже если совершенно из других соображений.
Тем не менее я начала смотреть на эту женщину по-другому, чем смотрела раньше. Колин недавно, с мрачным взглядом и на мчащейся лошади увёз и зарыл её труп где-то наверху в горах. Теперь я смотрела на неё не как на демонический, ужасный образ, а как на жадную, глупую женщину, своего рода жертву обстоятельств, жертву тех времён, в которые она родилась. У неё было намного меньше альтернатив решать, кто она и кем хотела стать, чем у нас. Не было слишком много вариантов, одним из которых являлась проституция со всеми её последствиями.
Одного ребёнка она всё же произвела. Колина. Как бы эта мысль не оскорбляла меня и сколько бы не приносила отвращения: благодаря её решению, дать себя превратить, я получила мужчину, которого люблю. Незаметно я провела большим пальцем по правому лимфатическому узлу на шее. Никаких изменений.
— Как долго нам ещё нужно оставаться наверху?
Пауль вздрогнул. Он снова заснул в сидячем положение рядом со мной.
— Что? Ах да, наверху. Ещё три дня. Даже лучше четыре. Потом мы будем совершенно уверены, — сказал он, растягивая слова от усталости. Теперь я пощупала его лимфатические узлы. Едва заметные. Здоров. Усталый, но здоровый. Да, Пауль выполнил все предписания гигиены и знал лучше, чем кто-либо из нас, что ему можно делать, а чего нельзя. Однако то, что он остался таким выносливым, я считала небольшим чудом. Это была победа над Францёзом, победа в ретроспективе, но прежде всего она была его собственной — самолично достигнутой победой. Когда-нибудь я скажу ему об этом, но сейчас ему срочно нужно в постель.
Последние дни в нашей тюрьме стали невыносимыми. Хотя нам всем стало легче на сердце, после того, как Тесса умерла и её закопали, потому что на улице этого никто не заметил. Прежде всего этим мы были обязаны Колину; когда он появлялся, люди сами заходили в дома. Мы впали в ощутимую лихорадку от закрытого пространства.
Как и раньше, мне нельзя было приближаться к Джианне и Тильманну, хотя это не объединило их. Они регулярно выходили из себя и кричали друг на друга, а потом вставляли в уши наушники своих MP3-плееров и начинали крыть друг друга смачными ругательствами. При этом Тильманн всегда проигрывал, потому что Джианна в какой-то момент переходила на итальянский, а против итальянских матов даже самое радикальное немецкое оскорбление звучало смехотворно безобидным.
Чтобы ещё проявлять к ним симпатию, мне приходилось хорошо себя уговаривать. Джианна мутировала в сварливую бабу, которая попеременно, то ревела, то ругалась; Тильманн построил вокруг себя непроницаемую стену из молчания и иногда бросался через свои бойницы камнями, чтобы доказать, что он ещё здесь. А его присутствие собственно невозможно было пропустить мимо ушей или ни учуять запаха, потому что ему нравилось провоцировать Джианну, несдержанно пердя и отрыгивая. Что-то, о чём я никогда бы не подумала, что он на такое способен. Но после пяти дней тюрьмы видимо любой человек начинает пренебрегать правилами приличия. Снова и снова Паулю приходилось взывать к нашему разуму и уговаривать, чтобы мы не поубивали друг друга.