— Но…
— Разве ты не понимаешь, что только что натворила? — перебил он меня. — У меня был шанс загладить вину в жизни другого человека! Вместо этого станет всё ещё намного хуже… как всегда…
— Почему это? Ты ведь ещё можешь поехать!
— Не могу! Потому что с этого момента ты будешь рядом со мной, всегда, когда это возможно. Я возьму тебя с собой в лес и не позволю больше сделать ни шага одной! — Бушевал Коли. — Видимо ты не в состояние позаботится о себе сама!
Кулаком он ударил по рулю. Сразу же образовалась трещина на чёрной пластике. Если так пойдёт дальше, он разгромит его. Всё же я должна возразить.
— Колин, прекрати, относиться ко мне, как к маленькому ребёнку! Я взрослая! Не начинай контролировать меня, я этого не вынесу. Моя любовь этого не вынесет. Я не хочу сидеть в твоей пещере, ничего не видя и не в состояние повлиять на то, что твориться вокруг. Я всё могу стерпеть, всё, твой голод, твоё отсутствие, твою холодную кожу, я могу вынести то, что каждый раз, когда мы занимаемся сексом, я должна связывать тебя, а затем ты убегаешь, я могу выдержать то, что меня отвергают другие люди — но не смогу вынести, если ты отберёшь у меня мою свободу! Пожалуйста, оставь мне мою свободу!
Колин нецензурно выругался на гэльском, распахнул дверь и вышел на улицу, чтобы жестоко ударить головой о каменную стену подземного перехода. Я вздрогнула. Он испугал меня. Я боялась за него, а не за себя. Он хотел привести себя в чувство, сделать себе больно, но ему не удастся. Сигналя и громко крича в громкоговоритель, мимо нас проехал торговец фруктами. Я вспомнила, что хотела купить ещё дыню и лысых персиков, одна из этих дурацкий, неподходящих мыслей, которые появляются из неоткуда, когда они никому не нужны. Это казалось мне важнее, чем всё остальное — реализовать моё намерение, но меня слишком сильно тошнило, чтобы встать.
Спустя несколько минут, во время которых торговец фруктами беззаботно крича, восхвалял свои дары, Колин снова залез в машину.
— Ради нашей любви…, - начал он хриплым голосом. Его голос казался древним. — Ради нашей любви я оставлю тебе твою свободу и молюсь, чтобы никогда не пожалеть об этом. Делай, что считаешь нужным.
— Да я больше ничего не хочу делать, — ответила я. Мой голос тоже хрипел. — Лишь немного пожить, не размышляя обо всём и каждом, без тюрем. Несколько дней. А что касается папы, это всё равно пока что закончилось.
— Ты замечаешь, что они становятся всё короче, Лесси? Те моменты, когда мы можем побыть вместе? С тех пор, как она умерла, мне кажется, будто я ношу в себе её жадность. — Затравленно его глаза метнулись к сухой траве рядом с подземным переходом. Хотя здесь точно дичи нет. Это просто чистый рефлекс. Я почувствовала, как все его мысли, касающиеся меня, относило прочь, а голод с силой взбунтовался. Если мы подождём ещё дольше, то он обернётся против меня. — Мне нужно идти, Эли. Мне нужно снова идти…
— Тогда иди, Колин. Я это понимаю. — Я понимала, хотя мои чувства восставали, не хотели этого принимать. Не могло ведь всё быть напрасно! Надеюсь он наконец найдёт стаю волков и будет несколько дней сыт.
Я не осмелилась поцеловать его; здесь, в его машине, мне нужно бояться за мою жизнь больше, чем только что на территории Анжело. Я молча вышла и пошла пешком к нашему дому, в то время, как Колин развернул машину и поехал на Силу, чтобы утолить свой голод, в то время, как Шарлота сидела где-то там в баре и напрасно его ждала. Смехотворную секунду я думала поехать к ней и всё рассказать. Но что это даст? Ничего. Мне самой помогало лишь то, что я понимала Колина, но это ничего не изменит в его изнуряющем голоде. Он всё затмевал.
После того, как солнце зашло, я села рядом с душем в саду и вытащила украденную страницу из выреза, чтобы в исчезающем свете дня прочитать строчки Анжело. Да, это стихотворение, я не ошиблась — «Лунная ночь» Эйхендорфа. Я знала только его произведение «Из жизни бездельника». Мы проходили его в школе, и оно больше раздражало, чем вдохновляло, но этот стих был более ясным, структурированным, искусным. Если имеешь его, то больше не нужна книга. Я перечитывала его снова и снова, пока слова не нашли прочное, незыблемое место внутри меня.
В эту ночь я преодолела мою застенчивость и в первый раз осмелилась поддастся желанию и прикоснуться к скорпиону. Он был на ощупь другим, чем я ожидала, гладким, тёплым и всё-таки грубоватым, но он стерпел моё нежное поглаживание и остался неподвижно сидеть, пока я не убрала от него пальцы. Потом он коротко пошевелил своими щупальцами в заговорщическом приветствии. Он понял меня.