— Они ушли, — сказала я, окунувшись в чувство абсолютного уныния.
— Они вернутся, самое позднее в следующем году.
— И тебе никогда не становится скучно смотреть на это, не так ли? — Я надеялась услышать, что ему стало скучно, но Анжело медленно покачал головой.
— Нет, мне нет. Но конечно есть люди, которые уже в первый раз посчитают это неинтересным.
Да, такие есть. Я сама смотрела на природу, как на волшебный источник, который снова и снова радовал меня новыми диковинками и особенностями, пока я нахожусь здесь, живу и выделяю время, чтобы встретиться с ними. Но если я умру, они останутся для меня запечатанными. Навсегда. Я подавленно сползла с лестницы и нашла укрытие под крышей террасы, где села рядом с пианино на большую, заваленную подушками софу. Анжело сначала чем-то занимался в доме, прежде чем присоединиться ко мне, на плече его полотенце с Гарфилдом, которое он бросил мне, чтобы я могла вытереться, а в руках две белые, с толстыми стенками чашечки со свежим эспрессо. Его запах мгновенно меня взбодрил.
— Что, собственно, с тобой сейчас происходит? — спросил Анжело деликатно, после того, как я выпила и поставила на стол мою чашку.
— Слишком много чего. — Я убрала мои мокрые волосы с лица и заплела их в свободную косу на затылке; какое-то время она не расплетётся. Мой бикини уже высох. Всё же я обернула полотенце вокруг живота, оно было таким мягким. — Как… — Я замолчала. Вежливо ли спрашивать об этом?
— Пожалуйста, никаких новых дискуссий о пищеварении, — заметил Анжело улыбаясь, и я рассмеялась.
— Нет, тема посложнее.
— Ещё сложнее? — Он ударил меня локтем в бок, чтобы показать, что больше не обижается за моё сверлящие любопытство. Я вспомнила случайные моменты, когда Гриша сталкивался со мной, конечно же непреднамеренно, в толпе перед или после перемены. Тем не менее я не хотела потом снимать куртку. Ему бы никогда не пришла идея подразнить меня или столкнуться намеренно. Он ведь совсем меня не замечал.
— Не только посложнее, но и более личного характера.
— Честно, Эли, не думаю, что это возможно. Но если хочешь, можешь попытаться, — пошутил Анжело.
— Хорошо, я попытаюсь. Как тебя превратили? И разве это не было ужасно? Кто это был, ты знаешь? И это совпадение, что тебе было двадцать? Колину тоже было двадцать и… — Поднятая рука Анжело притормозила меня. Ладно, слишком много вопросов одновременно, моя старая ошибка. Когда я начинала, то больше не могла остановиться. Я забрасывала моих ближних вопросами. По крайней мере Анжело не выглядел так, будто я зашла слишком далеко, задавая мои вопросы. Он откинулся, как и я, назад, но не смотрел в даль, его взгляд был направлен на меня.
— Это вовсе не было ужасно. Никакой боли, никакого страха, а уверенность, что начинается что-то новое, что даст мне полную свободу. И да я хотел этого. А также это не случайно, что многих людей превращают в возрасте двадцати лет. Эта особенная фаза в жизни — чаще всего люди находятся ещё в рассвете сил, а серьёзная жизнь, как таковая, не началась, по крайней мере сегодня это так. И всё же постепенно появляется ответственность и твёрдые структуры; прорисовывается то, что позже будет повседневной жизнью. Люди обучаются в университете или выучились на профессию, начинают работать. С этого момента, шаг за шагом, всё становится более сложным и обременительным. Так по крайней мере было бы для меня.
— Значит, ты увильнул от ответственности. Ты хотел этого, это правда? — переспросила я, потому что не была уверенна в том, правильно ли я его поняла.
— Да. И хорошо, согласен, я увильнул, если ты хочешь так выразиться. У тебя случайно нет прусских предков, а?
Моё уличённое молчание было достаточным ответом. Он попал в точку. Предки папы происходили из Померании, раньше прусская, суверенная территория, а прусско-протестантское умонастроение следовало такому девизу: «Что не убивает, делает сильнее, но пожалуйста всегда в геометрическом порядке». На папе это тоже отразилось. Ни одного прибора на его письменном столе, у которого не было бы своего постоянного места. И он всегда вдалбливал в нас, исполнять наши обязательства, вовремя и аккуратно, и с подобающей серьёзностью — что-то, что совершенно не подходило к его почти героическому стремлению к приключениям.
— Я происхожу из другого времени, Эли. Девятнадцатое столетие, римские аристократы. Состоятельная семья, в которой карьера детей была предопределена. Да, они посодействовали тому, чтобы я мог брать уроки игры на пианино. В конце концов прекрасные искусства тоже нельзя упускать из виду. Но никогда не было сомнений в том, что мне придётся выбрать другую профессиональную карьеру — а именно ту, которая была прибережена для всех сыновей: военная служба, учёба в университете, юридическая карьера. Мои родители хорошо со мной обращались, почти не били, давали много привилегий, нам никогда не нужно было голодать, и мы получили отличное образование. Я не хочу жаловаться! Но я не хотел идти на военную службу и не хотел воевать. Но также я не хотел разочаровывать моих родителей, отказавшись от этого пути.