— Нет, — признался Пауль. — Нет, этого я тоже не понимаю. Может быть он считал Анжело безобидным. В конце концов, ты тоже так думала.
Я с негодованием фыркнула.
— Но тогда всё ещё остаётся Тесса.
— О которой ты и так знала. Ладно, Эли, я с тобой согласен, это странно… Но мы больше не сможем спросить его. Может быть карта попала в сейф случайно.
— Случайно? И в тоже время он замуровал ключ в твоей квартире? — Я подавилась от негодования и закашляла. Пауль постучал мне по спине, как Колин Луиса, когда пытался успокоить.
— У него, скорее всего, был второй ключ, и он иногда клал и снова брал из сейфа вещи. А насчёт ключа в моей стене — это ведь тоже был только трюк, — успокаивающе сказал он. — Он хотел, чтобы ты задержалась у меня, дольше, чем на пару часов.
— И опять же манипуляция. Ба, — сморкаясь проворчала я. Ах, это было почти хорошее ощущение, злиться на папу. Таким образом траур о нём немного отступил. И всё-таки: насчёт карты я не понимала. Совсем не понимала.
— Скажи, Эли, собственно откуда ты знала, что тебе нужно сжечь его глаза? — Пауль умело отвлёк меня от этих мыслей. Они в любом случае безрезультатно топтались на месте.
— Я не знала, — призналась я. Я не хотела приписывать себе чужие заслуги, их я не заслужила, особенно учитывая то, что Морфий, когда звонил мне во второй раз, даже намекнул об этом. Глаза, сказал он. Должно быть он знал, что сила Анжело кроется в его глазах. Но я не предала значения его словам, даже не пыталась истолковать их. Или Морфий на самом деле имел ввиду мои глаза? Он хотел предостеречь меня от того, что я посчитаю прекрасным, увидев своими глазами? Я пристыженно покачала головой.
— Нет, до последней секунды я не знала. Потом мне вдруг стало ясно, что я должна уничтожить то, что так любила в нём. То, с помощью чего он охотится.
Пауль одобряюще присвистнул.
— Хорошая интуиция.
— Но она не принесла никакой пользы! Совсем никакой! Ты больше не смог померится с папой, а мама… — Нет, о маме я не могу говорить.
— Да, это правда, которая, наверное, будет преследовать меня всю жизнь. Но я мог бы тебе просто поверить, когда он был ещё жив. Знаешь, как бы странно это не звучало, я всё же должен быть благодарен Францёзу за то, что он атаковал меня, потому что без него я не познакомился бы ни с Джианной, ни нашёл бы доказательств того, что слова папы не ложь, — задумчиво сказал Пауль.
— Ты это говоришь лишь для того, чтобы утешить меня. Францёза послал Анжело, это был его способ уничтожить всех нас!
— И что случилось? Он ещё сильнее связал нас друг с другом, привёл в гармонию те чувства, из-за которых у меня все эти годы был внутренний конфликт. Мою любовь к папе и мою ненависть к нему. Эли, он был со мной…
Я перестала тереть чешущиеся глаза, которые от плача были совершенно раздражены, и моргая, подняла на него взгляд.
— Он был с тобой? Что ты имеешь в виду?
— То, что говорю. Это были сны, такие ощутимые и реальные, что отличались от моих других снов, как солнце от луны. В то время, рядом с Францёзом, мне снилось мало снов, но эти сны помогали заправится новыми силами. В них всё снова было хорошо. Папа и я померились и поговорили, и я смог простить ему то, что случилось с Лили. Только в конце, начиная с зимы, тогда… — Пауль пытался найти слова. — Тогда он изменился. Стал усталым. Смертельно усталым.
— Тебе это тоже снилось? — Я отодвинулась, чтобы лучше его видеть. — Что он ужасно устал и находится здесь только ещё ради нас? Что предпочёл бы уснуть?
— Теперь он может отдохнуть, не так ли? — Пауль погладил меня по щеке, а потом осторожно ущипнул, как будто таким образом хотел пробудить к жизни. — В принципе к тому времени я уже знал, что у меня больше не появится возможности поговорить с ним. Но всё уже и так было сказано, даже если это случилось только во сне.
Перед затемнёнными дверями террасы загремела посуда и я услышала, как на скатерть положили столовые приборы, знакомый звук семейной жизни, в которой я больше не принимала участия. Мама и Джианна накрывали на стол.
— Тебе совсем не хочется присоединиться к нам, Эли? — спросил ласково Пауль. — Нам тебя не хватает. Всё это время нам тебя не хватало.
Я не знала, как моё тело ещё может производить слёзы, но оно производило, и в течение нескольких секунд лицо стало мокрым. Я прижала кулак к губам и покачала головой.
— Я не могу.
— Тогда, по крайней мере, проведай Тильманна. Он обрадуется. Он лежит наверху.
— Лежит? — спросила я писклявым голосом. Меня уже всю неделю мучил вопрос, почему Тильманн стал наркоманом, так быстро и настолько зависимым, и всегда в голове вертелся только один ответ: в этом виновата я. Во-первых, потому что слишком много позволяла ему, а во-вторых — и это было главной причиной — потому что пренебрегала им, да даже забыла. Тильманн был первым, кого я забыла, именного его, того кто всегда оставался рядом, как бы невыносимо я себя не вела. Он даже, чтобы отвлечь, переспал бы со мной перед сражением с Францёзом. — Почему он лежит?