Но я не стала ругаться. В этом не было смысла. Просто он отличается от меня. Я попыталась утешиться тем, что выздоровление требует время и в мыслях пожелала, чтобы Колин был рядом. Он ещё никогда не обвинял меня в том, что я чувствую слишком много.
Когда моя забота о Пауле становилась слишком обременительной, я кроме того, пыталась успокоить себя тем, что его склонность к грубым шуткам, не смотря на атаку, прекрасно сохранилась. Я продолжала считать, что у него есть харизма. Независимо от всего этого, я была уверенна, что он станет хорошим врачом. Может быть он воплотит в жизнь свои осторожные соображения и снова возобновит медицинское образование. Тогда он сможет исправить испорченную осанку Джианны и позаботится о её синдроме раздражённого кишечника.
То, что она была психически истощена и ей приходилось постоянно бороться со связанными с нервным состоянием недугами, подпитывало мою нечистую совесть. Я уже в Гамбурге заметила, что её желудок сразу же реагирует на любой стресс, и да, в последнее время у меня тоже часто пропадал аппетит. Тем не менее Джианна не производила впечатления, будто ослабла. Когда она шла по улице, то держалась более прямо и гордо, чем раньше. Так же я считала, что её смелые черты лица смягчились. Италия ей подходила.
Подходила ли она и мне? Для меня всё ещё было непривычно, что не нужно одевать больше, чем максимум три вещи и часами ходить в бикини; моя кожа загорала очень медленно, а волосы изо всех сил сопротивлялись ветру, солёной воде и безжалостному солнцу.
Были ещё другие аспекты, мешающие мне чувствовать себя здесь как дома. Например, итальянский хлеб. Поэтому я решила пока отказаться от завтрака. После кошмара и разговора с Джианной, у меня всё равно не было аппетита, а постоянный белый хлеб постепенно опостылел. Итальянцы не знают, что такое чёрный хлеб. Купить можно только продолговатый, плоский белый хлеб, у которого уже спустя один день, корочка становилась чёрствой, и вообще, он был вкусным, лишь сразу вытащенным из печи — а именно тогда, когда на него что-то положишь (лучше всего толстый слой варенья или мёда). В противном случае тесто не имело никакого вкуса. Меня удивляло, что мы ещё не маемся хроническим запором. Собственно хлеб, должен был нарушить нашу пищеварительную систему.
Нет, завтракать я не хочу. И если Тильманн всё ещё не собирается поговорить со мной, то я могу сесть у него на балконе и успокоиться; здесь он не сможет возразить ничего против, это балкон, а не его комната, и он, в любом случае, спустится вниз. Уже когда я поднималась по лестнице, ведущий на чердак, я услышала шум душа из его крошечной ванной. Тем лучше. Тогда он не сможет услышать мои шаги и преждевременно прогнать.
В его комнате царил хаос; вещи были разбросаны по полу, MP3-плеер лежал на подушке, две пустые бутылки стояли рядом с прикроватной тумбочкой, книги, выстроенные стопками, валялись там и сям, кровать не заправлена, а пол в песке. Я прошла мимо беспорядка и сразу же уединилась на балконе, всё ещё находящегося в тени, и на плитки которого, Тильманн положил матрас. Простое, но очень уютное место. Кроме того, отсюда хорошо видно море.
Сначала я только села на матрас, но потом моя голова стала настолько тяжёлой, что я поддалась силе притяжения и вытянулась. С Гамбурга, я больше не могла спать так долго, как раньше, но как только в первой половине дня впадала в бездействие, то очень быстро уставала, прежде всего, когда ночью не особо хорошо отдохнула. Моё тело редко было таким податливым и расслабленным, как по утрам. Это было чистой роскошью, подремать в такое время, когда раньше приходилось сидеть в школе, а все остальные люди шли на работу.
Эта мысль даже в отпуске завораживала меня. Я как раз собиралась закрыть глаза, лишь на одно мгновение и подождать, пока Тильманн будет готов выйти из ванной, как вдруг заметила коробку с биологическим шоколадом. Она стояла в пределах досягаемости под карнизом. Тильманн хранил свой шоколад на улице? Он что, захотел приготовить себе шоколадное фондю? Или температура на балконе действительно ниже, чем в комнате, где жара никогда не отступала и даже ночью ещё опускалась с крыши, потому что деревянные балки и камни вбирали её в себя?