Муссон… Тэм и Рафи уехали… Здесь был Брекнэлл… Они вместе поужинали… Ее сердцебиение участилось от неприятного воспоминания. Она курила кальян и слишком много болтала. Но Софи не помнила, как очутилась на кровати. Брекнэлл еще не уехал?
Повернув голову набок, Софи увидела вмятину на подушке рядом с собой. Простыни были кем-то смяты. Тэм, должно быть, вернулся ночью. Ей хотелось в это верить, но тревога уже сжимала холодными когтями ее сердце. От подушки исходил запах масла для волос. Тэм никогда не пользовался ничем подобным. Ужас сдавил грудь Софи. Это был запах Брекнэлла!
Фрагмент за фрагментом она восстановила события прошлого вечера: свои слова, произносимые заплетающимся языком, домогательства Брекнэлла, у меня есть предложение… посодействовать карьере Тэма… пустите меня этой ночью к себе в постель…
Софи зажала рот ладонью, чтобы сдержать подступающую желчь. Что же она сделала? Уступила ли она требованиям Брекнэлла? То, как она очутилась на кровати и что за этим последовало, оставалось черным провалом в ее памяти. Софи снова сделала над собой усилие и попыталась сесть на кровати. Одежда, в которой она была вечером, валялась на полу.
С гудящей головой Софи натянула халат и вышла из комнаты. Уборщик шел через веранду, вынося ведро из уборной. Вода отступила, двор зеленел свежей изумрудной травой. Медленно обходя дом, Софи с облегчением убедилась, что Брекнэлл и его слуга уехали.
Только потом, когда она ожидала возвращения Тэма, в ее памяти промелькнуло воспоминание, больше похожее на сон, от которого у нее перехватило дыхание. Софи как будто сверху увидела свое раскинувшееся тело. На ней, рыча от удовольствия, поднимался и опускался упитанный белокожий мужчина. Брекнэлл.
Глава двадцать восьмая
Лахор
— Послушай, что говорит тебе брат! — воскликнул Абдул Хан, взволнованно ероша свои редкие седые волосы.
— Почему я должен слушать этого приспешника короны? — сказал Гхулам, бросив презрительный взгляд на Рафи. — Только посмотри на него! Надел шорты, как какой-то белый сагиб.
— Имей уважение! — резко осадил его Абдул. — Он старше тебя.
— Да ладно, отец. — Рафи попытался успокоить его.
Отец, облаченный в строгий костюм, даже вспотел от этой перебранки.
— Нет, не ладно, — сказал Абдул. — Все очень неладно. Два дня назад Гхулама чуть не арестовали за протесты перед зданием суда. Если бы я не вмешался…
— То была мирная демонстрация в знак солидарности с нашими братьями, которых содержат там внутри, — стал оправдываться Гхулам.
— Вы нарушали общественное спокойствие.
— Спокойствия не будет до тех пор, пока британцы не уберутся из нашей страны. Они не имеют права судить наших братьев только лишь за объявление забастовки.
— Забастовки! — закричал Абдул. — Зачем ты впутываешься в дела индусов? Они создают проблемы нам, законопослушным мусульманам.
— Но это очень по-индийски, отец, — вмешался Рафи. — Ненасильственное сопротивление.
— Сопротивление, забастовки! — раздраженно махнул рукой Абдул. — Здесь, в Лахоре, это вредит нашему бизнесу.
— Магазины, участвующие в забастовке, бойкотируют только британцы, — заметил Гхулам. — А мы скоро будем обходиться без них — как только вышибем их из нашей страны.
Абдул ударил кулаком по столу.
— Не смей произносить свои революционные речи в моем доме! Британские клиенты приносят нам приличные доходы. Ты не получил бы блестящего образования, если бы мы не сколотили состояние на их строительных подрядах, не забывай об этом.
— Я британцам ничем не обязан, — зло бросил Гхулам. — Неужели ты не видишь, как они оттирают нас, индийцев, позволяя нам пробавляться лишь крохами с их стола? Они используют твоих работников для строительства своих роскошных домов и клубов, отец, но не пускают тебя даже на порог.
— Я запрещаю тебе ходить на эти несанкционированные сборища! — рявкнул Абдул. — Они незаконны, а твои так называемые братья не что иное как обыкновенные преступники. Никакого отношения к мирным протестам они не имеют. Они взрывают машины и хватают людей на улицах!
— Это пропаганда правительства, отец. Мои сподвижники борются за свободу! И я горжусь тем, что борюсь вместе с ними.
— Если тебя арестуют, ты опозоришь меня, а твоя мать этого не переживет. Ну, скажи ты ему, Рафи!
— Гхулам, братишка, — обратился Рафи к своему любимому, но совершенно неуправляемому брату. — Пока ты живешь в этом доме, ты должен уважать мнение отца. Есть и другие возможности добиться независимости Индии.
— Например? — нахмурился Гхулам.
— Например, играя по правилам британцев. Делай карьеру юриста, твое образование это позволяет, и ты не только порадуешь родителей, но и будешь готов взять бразды правления страной в свои руки, когда британцы уйдут.
— И когда же это произойдет? — спросил Гхулам язвительно. — Через пятьдесят лет? Через сто? Нет! Никогда они не откажутся от власти по собственной воле, это не в правилах империалистов. Они лишь кормят людей обещаниями, выполнять которые и не думают.
— Неправда, — возразил Рафи. — Такие люди, как Тэлфер и Бозуэлл, не скрывают намерения обучать индийцев, чтобы передать лесоводство в наши руки. Это произойдет еще на нашем веку.
— Ты так долго жил среди британцев, что стал верить их лжи, — усмехнулся Гхулам. — Ты даже говоришь, как они. Благодаря таким, как ты, они себя здесь прекрасно чувствуют — вы беретесь за всякую низкооплачиваемую работу в надежде на то, что однажды вас повысят по службе. Но они лишь смеются у вас за спиной, смеются над тем, как вы копируете их внешний вид и манеры.
Рафи его слова уязвили. В его памяти живо воскресло воспоминание: Брекнэлл высокомерно похлопывает его по спине: «Хан, присмотри за лошадьми, дружок».
— Не смей оскорблять своего брата! — закричал Абдул, теряя терпение. — И прекрати со мной пререкаться. Я запрещаю тебе путаться с этими гхадарами.
— Ты не можешь мне этого запретить.
Абдул вскочил на ноги, опрокидывая стул.
— Если ты ослушаешься, я вышвырну тебя из своего дома, ты меня понял?
Гхулам тоже резко поднялся.
— Я люблю тебя, отец, — сказал он, свирепо сверкая глазами, — но дело, за которое мы боремся, выше семейных связей. Я не могу и не хочу останавливаться.
Напоследок он метнул в старшего брата дерзкий взгляд. Рафи терзали протиречивые чувства. С одной стороны, Гхулам поступает неправильно, подвергая себя серьезной опасности. Но с другой стороны, он не мог не восхититься его страстной преданностью своему делу. Рафи со своими однокашниками вроде Макгинти могли часами говорить о новом мироустройстве, основанном на свободе и равенстве, а Гхулам готов был претворять свои идеи в жизнь.
Рафи печально покачал головой. Развернувшись, его младший брат стремительно вышел из комнаты.
Ни отец, ни сын долгое время не нарушали воцарившегося молчания. Абдул подошел к окну и сквозь кованую решетку изумленно наблюдал за тем, как его непокорный сын пересек двор и, даже не оглянувшись, вышел в ворота.
Рафи поднял опрокинутый стул и тоже подошел к окну, доставая сигареты.
— Закурим, отец?
Абдул отрицательно покачал головой. В его глазах блестели слезы.
— Чем мы заслужили такое непослушание детей? Вначале ты сбежал в армию и столько лет жил вдали от нас. Из Рахмана вообще не вышло ничего путного. Теперь вот Гхулам стал революционером. Только Амир женат и Нура вышла замуж. Почему вы не хотите получить приличную работу и остепениться, женившись на тех, кого мы вам подыщем?