– А седня? – спросил Уилл.
– Пока он нажрался, выползет ток когда оголодает. У нас есть день-два, кажись. А завтра разнесете мое слово: трущобы на военном положении. Пусть считают, что мы на грани войны с Эшелоном. После заката шобы все по домам сидели.
– Людям это не понравится, – вставил Рип.
– Не колышет,– ответил Блейд, опустился в кресло и положил лодыжку левой ноги на колено. – Если кто вышкрябается на улицу, то мне ответит. И лучше б ему ответить чертовски складно.
– Так че нам делать? – спросил Рип, встав на колени и предлагая Кошаку кусок галеты, завалявшийся в кармане.
– Перекемарьте, – ответил Блейд. – Я на ночь послал патрули со свистками. Такшо особо не расслабляйтесь, парни, вдруг он выползет. Завтра нужны карты – пометим, где уже смотрели и прикинем, де он может ныкаться…
Уилл повернулся и втянул воздух.
– Кто-то идет.
Блейд внимательно посмотрел на карманные часы. Девять часов. Если это Онория, то она рано.
– Мисс Тодд, – неодобрительно морщась, сообщил Уилл.
Блейд положил часы назад в сюртук.
– Все вон. Ножи держите наготове. И чтоб ни баб, ни бухла.
– Босс, а тя это тож касается? – спросил ухмыляющийся О’Шей.
– Миз Тодд не таковская, шобы с ней мутить. И я не забыл про Викерса и потому ее позвал: надыть нам перетереть.
Теперь все услышали ее шаги и чуть позже краткий стук в дверь. Ларк заглянула, объявляя:
– Пришла миз Прайор. Пущай зайдет?
Блейда объял легкий порыв аромата Онории, напоминая о прошлой ночи. Кровь забурлила.
– Ага, и пусть жратвы чутка принесут. – Гостья, разумеется, голодна. – Пирог с почками и свежего хлеба, который Эсме испекла на обед. И чаю.
Леди ведь любят чай?
О’Шей тихонько хмыкнул и вышел вместе с остальными помощниками. В коридоре промелькнул ворох полосатых юбок, и каждый мужчина не преминул рассмотреть гостью. Онория изумилась, увидев их, и вежливо поздоровалась, а затем подняла взгляд на Блейда.
На мгновение он почувствовал, как воздух загустел, словно от одного из таинственных электрических разрядов, которые производил Эшелон. И хоть ее щечки запали и побледнели, в глазах светилось бунтарство. Онория пришла во всеоружии.
Блейд развернул мягкое кресло и подвинул поближе к камину. Хоть стояла осень, по ночам в воздухе уже чувствовался зимний мороз.
– Проходите, – позвал он, указывая на кресло.
Онория сняла перчатки, и Блейд, забирая у нее шляпку, притворился, что не заметил, какие они тоненькие и поношенные. Густые косы гостьи сплетались в корону на голове, а белые полосы темно-серого затейливого платья накладывались друг на друга причудливыми углами. Горло обхватывал кусок кружева, скрывая соблазнительную сонную артерию. Прикрыта с головы до ног. Блейд едва не расхохотался. Неужто Онория правда считала, что все пройдет так просто? Мисс Тодд напомнила ему подарок, которой не терпится развернуть. Начать с пуговиц на запястьях, прикоснуться холодными губами к мягкой коже, облизать бледные вены, чувствуя пульсацию крови под языком. И тут его фантазии унеслись ещё дальше. Не спеша ощупать кружево, отодвинуть его, открывая гладкую шею, прикоснуться губами к коже, ощущая соленый привкус. Его член затвердел от этой мысли.
Онория, скорее всего, стукнет его по носу сумкой, стоит ему лишь попытаться.
– Давайте сюды, – пробормотал он, касаясь ее пальцев и забирая сумочку. Мысленно он почувствовал это прикосновение и в иных, более сокрытых местах, но Онория, казалось, оставалась невозмутимой.
– Вы сама любезность. Что-то задумали? – спросила она, настороженно глядя на Блейда.
– А мож я по природе просто душка.
– Вряд ли. Вы чего-то от меня хотите.
И села в кресло, искоса посмотрев на хозяина.
– Жентельмен никогда не делится своими желаниями с дамой. Это невежливо, – заметил он.
Щечки Онории окрасились румянцем.
– Вы, разумеется, правы. Но джентльмен никогда бы вообще не заговорил о своих желаниях в беседе с дамой.
Блейд сел в кресло напротив и положил лодыжку одной ноги на колено другой. Сложил пальцы на животе и улыбнулся гостье:
– От ваших правил приличия попахивает средним классом, милашка.
Эшелон превыше всего ценил удовольствие. Словно наперекор знати, представители среднего и рабочего классов стали слегка консервативными: носили одежду обычных, заурядных цветов, сшитую из крепкой ткани, а дома вели себя благовоспитанно.