– Че ты творишь? – спросил Блейд хриплым низким голосом.
Он скрестил ноги, так что кожаные штаны натянулись на бедрах, и впился пальцами в подлокотники, словно сдерживая себя.
– Мы заключили сделку, – напомнила ему Онория, изящно приподняв юбки и положив ногу на подушечку так, что его твердое мускулистое бедро прижалось к ее лодыжке. Пальцы Блейда побелели от усилившегося напряжения.
– Онория.
Она приподняла юбки еще выше, в горле встал ком. Руки дрожали, но подчинились ее воле. Показалась лодыжка в изношенном шерстяном чулке, а потом икра, колено. Дойдя до ленточек подвязок блеклого розового цвета, Онория покраснела. Неужели от стыда, что у нее нет белья и аксессуаров получше, например, красиво расписанных шелковых чулок, как прежде?
Блейд судорожно вздохнул:
– Опусти юбки.
– Я заключила сделку, – упрямо повторила Онория и принялась развязывать ленточки, удерживающие чулок.
Господин схватил ее за руку, кончиками холодных пальцев коснувшись внутренней стороны бедра.
Она машинально посмотрела на него и едва не утонула в горящих глубинах его черного взгляда. В нем бушевал голод, бездонная пропасть, которую никогда не заполнить.
Мисс Тодд задержала дыхание.
– Ты несколько месяцев жила впроголодь. Те нельзя терять даже малую долю крови, тем более кормить меня. Опусти чертовы юбки, – проворчал он.
– Я вижу, что вы этого хотите! И я больше не буду у вас в долгу, – прошептала Онория.
Господин коснулся бедра упрямицы. На мгновение он словно собирался передумать, а затем снова нацепил суровую маску:
– Черт возьми твою гордость. Она тя погубит. – Размытое движение, и Онория рухнула на подлокотник, а Блейд оказался на другой половине комнаты.
– Я не… – Онория замолчала, как только Блейд взмахом руки опрокинул вазу с каминной полки. Он развернулся, и парализовал мученицу разъяренным взглядом.
– У тя нет ни капли самосохранения! Ты слишком слаба, чтоб мя насытить. Да ты подохнешь раньше, чем от осушителей, но нет, не хотишь быть у меня в долгу! Знашь, как это тупо?
Как ни больно признать, Блейд был прав.
– Сюды слушай! – рявкнул Блейд, тыча в нее пальцем. – Я забочусь о своих трэлях и знаю, скока взять и скока они могут дать.
– Одна восьмая пинты в день, – парировала Онория. – Именно столько вам надо, чтобы выжить.
– Откудыть эта чушь?
– Сведения получены в результате опытов, – возмутилась Онория.
– Ага, на свежеобращенных. Но чем больше вирус овладевает человеком, тем больше нужно крови. Частенько я выпиваю почти полпинты в день, чуть больше, чуть меньше. Это нельзя вычислить.
– Полпинты? – тихо переспросила она.
– Ты у меня не единственная трэль. У десятка я пью прямо из вены, а остальное – из ледника.
– Приобретаете на сливзаводах, – с отвращением процедила Онория.
– Ага, так Эшелон и дал мне ихнюю драгоценную кровь! У мя есть доноры, которые так платят мне за защиту. Люди не прочь сцедить мне полпинты.
Эта новость не понравилась Онории. Десять трэлей? Да это же гарем! И почему от такой глупости ее тошнит? И какая разница, если она станет одиннадцатой, а то и двенадцатой? Важно, что он не будет так уж часто от нее кормиться. Да пусть хоть подавится кровавыми шлюхами, ей все равно!
Онория пересела в кресло и опустила юбки, прикрыв лодыжки. Одежда была в полном беспорядке. Но особенную неловкость мисс Тодд чувствовала, сидя полуобнаженной со свисающей подвязкой.
– О чем ты думала?
За спиной Блейда затрещало пламя, снова оттенив его лицо.
– Отвернитесь, чтобы я завязала подвязку, – выпалила Онория.
Зеленые глаза внимательно смотрели прямо на неё, губы расплылись в улыбке.
– Как пожелаете. – Блейд медленно повернулся к камину и оперся рукой о каминную полку.
Онория снова задрала юбки и быстро завязала подвязку как следует. В тишине шуршанье было прекрасно слышно. Блейд не видел ее, но благодаря сверхъестественному слуху без труда уловит, как чулок скользит по ноге и как подвязка возвращается на место.
Мисс Тодд зарделась, снова опустила юбки, дважды кашлянула и разрешила:
– Теперь можно повернуться.
Блейд отступил от камина и принялся покачиваться на полупальцах. Его движения завораживали: ни неуклюжести, ни потери равновесия. Он завладевал пространством, в котором находился, будь то крыши, грубые булыжники мостовой или повозка рикши. Эта спокойная уверенность нередко притягивала к нему взгляды.