– Без понятия. – Блейд пожал плечами. – Я родился в трущобах, мы тама годов не считаем. У мя была сестра. – Услышав нежность в его голосе, Онория подняла глаза. Господин смотрел на стену, а его мысли витали далеко отсюда. – Викерс увидел, как она продавала цветы в Ковент-Гардене. Захотел шестнадцатилетнюю девчушку. Эмили была еще молода и купилась на его сказки. Тока отказалась бросать брата. Такшо ему пришлось взять и меня заодно. Кажись, я его забавлял. Его веселил мой говор. Типа долбанная диковинка. Он демонстрировал меня всем своим дружкам. Голубокровные устраивали бои: выставляли мальчишек друг против друга или против зверей. Викерс много ставил на меня. Говорил, что вознаградит, ежели я выиграю. Тока нельзя было рассказывать Эмили, но к тому времени сестра уже пристрастилась к кормлению. Вряд ли она особо возражала бы.
– Уверена, Эмили бы воспротивилась, – заявила Онория. Если бы речь шла о Чарли, она бы плюнула на все преимущества жизни трэли. Вот и еще одна причина ненавидеть Викерса, хотя и так хватало.
Ночная тишина словно разлилась на комнате, нагнетая обстановку. Глаза Онории горели от усталости, однако ей не хотелось бросать Блейда.
Глупо. Она и так сделала все, что могла: промыла ссадины и перевязала раны. Пора его выпроваживать.
Ну да, в одиночестве сидеть на крыше в холодной туманной лондонской ночи.
– Оставайся, – предложила Онор, отпихнув стул назад. – Я принесу одну из рубашек отца и одеяло.
В глазах Блейда мелькнуло что-то похожее на удивление:
– Ты предлагашь мне остаться?
– Если, конечно, не решишь сидеть на крыше, как и собирался, не слушая моих возражений.
Внезапно Блейд вскочил на ноги, оказавшись слишком близко к Онории. Она отступила, но уперлась в стену.
– Онор, – прошептал он, неспешно протягивая руку, намеренно давая ей время запротестовать, если она пожелает.
Онория затаила дыхание.
– Я тогда принесу рубашку, – выпалила она и проскользнула под его рукой, слыша за спиной тихий хриплый смех.
Онория вошла в спальню и увидела, как Лена бросилась в постель. Маленький фосфоресцирующий светильник отбрасывал тусклое зеленоватое сияние. Он стоил два фунта, но прослужит вечно, в отличие от свеч и газовых ламп.
– Плохо спится? – спросила Онория.
– Он останется тут на ночь? – вместо ответа спросила Лена. – А как же Чарли?
Глянув на дверь, старшая сестра поднесла палец к губам. Открыв сундучок у кровати, порылась в содержимом. Отцовская рубашка, в которую он завернул дневник, лежала на самом дне.
– Это папина! – прошипела Лена.
– Но она же ему больше не нужна, так? – Сестра резко вздохнула. – Извини, мне не следовало так говорить. Это жестоко.
Черные глаза Лены сверкнули, а полные губы задрожали:
– Ты отдаешь ее ему?
Рубашка все еще пахла Артемием Тоддом, чернилами и химикатами. Онория застыла в нерешительности, перебирая пальцами потертый хлопок.
– Его рубашка порвана. Он сегодня спас мне жизнь. Я помню отца. Мне не нужна одежда, чтобы его не забыть.
– Это все, что у нас есть.
– Нет, – прошептала Онория, садясь на краешек койки сестры. Проведя рукой по блестящим черным волосам Лены, она улыбнулась. – Мы есть друг у друга, и это намного важнее рубашки.
– Ты правда так думаешь?
Жаль, что сестра в этом не уверена. Они были не в лучших отношениях в последние месяцы. Обе уставали и жили впроголодь, а это сложно вынести. Болезнь Чарли лишь усугубила ситуацию. Сестры находились на грани.
Онория наклонилась ближе и прижалась губами к виску Лены:
– Конечно, я так думаю. Вы с Чарли для меня важнее всего на свете. И я рада, что вы у меня есть.
Слезинка соскользнула по щеке Лены. Она все еще такой ребенок, хоть и старалась храбриться. За последние полгода из них троих она пострадала сильнее всего. Онория привыкла работать целый день в Клинике, Чарли был достаточно юным, чтобы приспособиться к жизни, казавшейся ему приключением. А Лена помнила красивые платья, друзей, привычные торты на столе и флиртующих молодых джентльменов, что вились вокруг нее будто бабочки. Она как раз собиралась выйти в свет и думала только о том, что надеть и с кем бы она хотела заключить контракт трэли. И тут ее выбросило в мрачный опасный мир, где мучил голод, а от работы пальцы приходилось стирать почти до кости, чтобы выручить на пропитание.
Лена поймала сестру за руку:
– Я тоже рада.
– Знаю. Поспи на моей постели. Нам придется делить одеяла, – попросила она Лену, взяв рубашку.
Онория взяла собственное теплое одеяло жуткого серого цвета и пошла к двери.