- Они думают, что можно убежать от смерти, - засмеялась Ильрис, простирая руки, словно играя на струнах воздуха, - Но никто не спасется… В память о гибели нашей неразумной сестры, мы воздвигнем достойное надгробие дочери Саландина! Заблудшей и предавшей нас, но истинной дивой нашего народа!
Вторая ведьма молчала, с насмешливым интересом устремив свой взор за спину священника, и он почувствовал робкое движение рядом с собой. С трудом глотая сухой, пронизанный жестокими холодными лучами, воздух, девушка поднялась со скамьи и с горькой мольбой обратилась к духам погибели.
- Великие духи! Мне не жалко жизни своей! Но ваша сестра открыла мои глаза, и подарила счастье познать любовь, и я не желала её гибели! Я преклоняюсь перед ней! Но теперь умоляю вас…! Отпустите меня к нему! Я знаю, я смешная и глупая перед вами… И прошу этой милости только ради того чувства, которому меня научила она!
Слова застыли на мертвых губах, как будто Ильрис задумалась о чем-то, и замер ее жуткий и прекрасный силуэт над землёй. Но заговорила фейри Бельхаланда, и пустые глазницы мертвых детских голов вспыхнули вместе с ее бесчисленными алмазами:
- Поздно, девочка! Много веков назад остыли наши сердца, и не найдешь ты в них больше ни любви, ни милосердия. И мы не судьи вашему народу, но палачи!
Напрасно священник обнимал и прижимал к себе холодеющее тело. Лишь его собственную жизнь подарили ведьмы настоятелю. Чувствуя, как иссякает дыхание ее губ, отец Александр, срывая голос, исступленно молился.
- Мы не враги твоему Богу, жрец, - надменно смеялась Бельхаланда, уже прозревая вдали новых жертв, - Бессмысленны слова твои! Молись о душах паствы своей!
- И да побегут от лица Его ненавидящие Его, – кричал служитель церкви, в отчаянных попытках согреть своим дыханием холодный лоб и индевеющие волосы умирающей девушки, - И как исчезает дым, да исчезнут!
- Довольно! – воскликнула Ильдис, - Прими же красоту нашего мира!
Но вдруг умирающая девушка на руках священника всхлипнула, и разомкнула смерзшиеся веки. Оборвалась проклятая чародейская Песнь!
В наступившей тишине, в небо над поселком ворвались стальные стрекозы. Лезвия лопастей вертолетов рассекли хрустальный воздух над ледяной гробницей, серебряными бичами ударили пулеметные очереди. Гордыня завела могущественных духов в западню – они слишком долго оставались зримыми миру, и теперь высокоточные орудия били по целям без промаха.
Бросив Дуванскую на землю, священник закрыл её своим телом, стараясь не шевелиться. В небе свистели пули, и змеиным шипением расползались строки заклинаний. Лишенные своих волшебных голосов, фейри с каждым мгновением теряли силы, но еще не утратили владение колдовством. Один из геликоптеров рухнул как наледь с крыши - без огня и взрыва, смешавшись с обломками двух деревянных домов, но остальные не ослабляли натиск. Два мира, две реальности снова сошлись в бою.
Ещё не поднимая головы, отец Александр почувствовал запахи дыма и пыли, что ворвались в морозную свежесть царства гибели на земле. И великая радость охватила священника, ибо понял он, что растаяли ледяные чары, и мир освободился от страшного зла. Пали мертвые колдуньи, сгинули в небытии вместе со своим безжалостным ведовством и цепенящей красотою боли и ненависти. Вокруг простиралось гробовое безмолвие свидетельств их жестокосердия, но жизнь вернулась в этот край, изгнав могильную тень.
Какофония громких человеческих голосов поначалу казалась священнику грубым вороньим карканьем. Но черная магия ведьм рассеялась, и мир явил настоятелю пример истинной духовной красоты. Когда руки военных подняли отца Александра с земли, к девушке бросился смуглый юноша, одетый с иголочки, но в совершенно растрепанных чувствах.
- Тима…, - слабо прошептала Дуванская, - Опять… ты нашел меня такой некрасивой…, - заплакала Лена счастливыми слезами
А молодой человек, обнимая снова чудом уцелевшую девушку, боялся произнести хоть слово, чтобы не разрыдаться самому.
Даже освобожденный от власти ведьм, поселок все еще оставался осколком их странного и страшного мира. Едва ослаб почти осязаемый выброс адреналина, Тимур почувствовал жестокий холод, исходивший от застывшей природы, и покрытых льдом и инеем домов, машин и дорог. Подгоняемый страхом навсегда потерять Елену, рыская среди фантасмагории кошмара, оставленной после себя ведьмами-баньши, он боялся только увидеть ее в одной из застывших ледяных фигур. Теперь же юноша осознавал всю чудовищную жестокость мертвых ведьм. Матери, прижимающие к груди детей, как на старых идейных плакатах, брошенные старики, мужчины и женщины в самых нелепых позах, с гримасами ужаса и отчаяния – все эти жизни, замершие в коконах оледеневшей плоти, будто бессловесно просили о пощаде, которой так и не нашли у духов погибели. Собаки, кошки и даже подвальные крысы и цветы на замерзших окнах – все было мертво, ни единое дыхание не раздавалось там, где прошли грозные фейри.