«Бычок» с шипением окунулся в лужу и погас. Вслед за ним отключился и единственный фонарь, освещавший участок дороги перед домом. Оттого еще отчетливее стало видно, что во всех окнах дома, где жили Алексей и Владислав, все еще горит свет.
Эта семья не была ни дружной, ни благополучной. Сам дом принадлежал отцу Алексея (и, по совместительству, брату Владислава), который хотя и не противился «коммунальному» проживанию, но регулярно устраивал шумные скандалы по поводу недостаточного участия двух здоровых мужиков в запущенном хозяйстве. Похожие претензии он предъявлял и их женам - они не слишком усердно помогали его собственной супруге в уборке и на кухне. И те, и другие не оставались в накладе, активно огрызаясь на хозяина, и переваливая вину друг на друга, а в особо запутанных разбирательствах за неимением аргументов давая волю рукам. Жены не уступали мужьям: Владислава его благоверная однажды полоснула кухонным ножом поперек всей его широкой груди. А Алексею его супруга (Леночка-припевочка, как ее называли в девичестве за привычку сочинять похабные куплеты о каждом из бросивших ее многочисленных партнеров) как-то сумбурным вечером едва не пробила голову тяжелой сковородой.
Как и в случае с отношениями Сорокиной, находились люди, которые называли потасканным словом «любовь» житейские узы этих трех сожительствующих семей. Ведь все их склоки, пьяные ссоры и колотушки неизбежно заканчивались примирением и не менее буйным отмечанием такой радости. Крепкое здоровье позволяло всем участникам событий возвращаться на работу с похмельем и синяками, в доме с трудом сохранялся достаток, и все шло своим чередом. На некоторых такое непростое, но упорное сожительство производило впечатление упорной и достойной борьбы за сохранение семьи.
Но этой ночью в доме было хорошо. Не гремел густым басом бородатый хозяин, не стучали кулаками по мебели, стенам и лицам родственников его сын и угрюмый брат. И не звенели визгливые крики их законных жен, от которых, по собственным словам, Алексея, по утрам голова болит «хуже, чем с бодуна». Все члены семьи чинно сидели за широким прямоугольным столом, на котором были вперемешку навалены легкие закуски и красовались запотевшие бутыли водки и коньяка.
Такая идиллия (не слишком благородная, но все равно по-своему умилительная) словно бы пришлась по душе самой царице-осени. Она дуновением-ветерком приветливо забросила несколько листьев в распахнутую дверь, и они остались лежать в коридоре, на испачканном грязными мужскими ботинками полу. Никто не заругался на такое безобразие, никто не поднялся из-за стола - теперь они были поистине неразлучны. Но не могли больше ни пошевелиться, ни обнять друг друга.
Никакое движения не нарушало их гармонии, и только одна упитанная муха, неторопливо перебирая лапками, ползла по щеке Владислава. В доме навсегда наступил покой.
Светильник Джека
Утро выдалось солнечным. Хотя на небе и покачивались вдалеке друг от друга угрожающе низкие айсберги-облака, лазурь разлилась над землей прекрасными в своей холодной строгости оттенками. Одного взгляда ввысь хватило бы, чтобы почувствовать сумасшедшее желание окунуться в эту эссенцию вечной красоты и незамутненной свежести, пока дождливый ноябрь еще задержался на последней ступени и не набросил влажную пелену на свои владения.
Широкая трасса федерального значения струилась серой лентой асфальта по пологим холмам, покрытым сухой пожелтевшей травой. Она пульсировала блеклым в дневное время суток светом множества фар, ныряла под громады мостов, и рассекала четкой линией необъятные панорамы полей. В потоке оживленного движения вальяжно катился представительский седан кричащего ультрамаринового цвета. Он казался яркой каплей той самой разлитой с небес лазури, стекавшей по холсту картины, нарисованной в теплых тонах.
Человек за рулем новенького «лексуса» не был подвержен восторгам созерцания. При этом, он благосклонно относился к окружающей природе, потому как приятные глазу пейзажи помогали сосредоточиться и систематизировать свои размышления. Для полноты образа интригующего персонажа не хватало звучащей в колонках симфонии или сонаты какого-нибудь классика, но Антонова инструментальная музыка клонила ко сну, в котором он неизбежно начинал издать легкий храп.
Сельские населенные пункты, расположенные вдоль федеральной трассы, приветственно манили крохотными ярмарками плодов натурального хозяйства. Преимущественно это были конечно же тыквы. Оранжевые, рыжие и огненно-красные, такие сочные и спелые, что сами просились в руки. Старушки-продавщицы резво сновали вокруг своих самодельных прилавков, обслуживая покупателей и провожая разочарованными взглядами проезжавший мимо дорогой автомобиль возможного выгодного клиента. Предусмотрительно сбрасывая скорость вблизи пешеходных переходов (опасения обычной человеческой беспечности преобладало даже над законопослушностью), Антонов подивился обилию и великолепию урожая. Овощные изыски его не слишком прельщали, но тут же пришел на память превосходный тыквенный эль с приятной горечью, в начале недели усердно испробованный в любимом баре.