И вот она – безобразная, вульгарная ссора. Злые слова срываются с губ, руки сживаются в кулаки, голоса становятся все громче и яростнее. Звучат взаимные обвинения, отговорки, надуманные аргументы и личные оскорбления. Половина компании влилась во вспыхнувшую склоку с энтузиазмом, остальные пытались не допустить, чтобы конфликт перерос в драку. Известно немало примеров, когда друзья и даже родственники виновницы адюльтера принимали сторону жертвы обстоятельств. Но никто не хотел поддерживать Дениса. Как бы ни старался он скрывать свою меланхоличную обособленную натуру (а он действительно очень старался), особо развитое в людях простых чутье, безошибочно распознавало в нем чужака. И он был совсем один. В лучшем случае ревнивца защищали от рукоприкладства, потому что силы были явно неравны.
Но первой потеряла терпение сама Даша. Сгребя в охапку своего некстати разошедшегося молодого человека, она вытолкала его из гостиной и затащила в смежную комнату. Теперь они были вдвоем за плотно закрытой дверью, но Сорокина совсем не боялась гнева Дениса, называя его истеричным припадком. Конечно, она отрицала желание «наставить рога» своему парню, отговариваясь тем, что просто заигралась, и вообще «многим ребятам такое очень нравится». Агрессивная защита Даши обрушилась на него потоком едкой критики и обидных фраз. Опешивший от такого натиска, молодой человек замолчал, слушая несправедливые обвинения. Его выставляли скучным, закомплексованным и даже трусливым, винили в неумении отдыхать, параноидальной ревности и «пенсионерском» взгляде на жизнь. А у Дениса не находилось слов, чтобы объяснить сейчас ей все, что он чувствовал, думал и испытывал каждой клеткой воспаленного мозга. И вдруг ему захотелось уехать.
Вряд ли он смог бы сейчас покинуть этот дом, оставив свою девушку на милость ее собственных прихотей и соблазнов. Скорее всего, едва отойдя от участка, он ринулся бы назад, терзаемый непреодолимой тягой, что сродни извращенному мазохизму. Но Сорокина восприняла его угрозу серьезно, и решительно воспротивилась намерению управлять автомобилем в состоянии алкогольного опьянения.
- Куда ты, …, собрался?! – гремела она в справедливом возмущении, толкнув его на кровать, - Ты пьяный в дым! Хватит истерить! Сиди на … ровно!
Денис уже не мог похвастаться столь же внятной и осмысленной речью, но продолжал находить в себе силы для спора:
- У меня… друзья… Тоже есть друзья! И подруга! Она понимает... меня… Я не… один, - бормотал он не вполне связные слова, уже охрипнув от криков.
- Кто?! – Взвизгнула Даша, - Твоя подруга?! Та, что из парка?!
Она достигла точки кипения, и быстрым движением достала свой телефон, жестом разбойника, выхватывающего нож. Пока молодой человек покачивался в разные стороны, сидя на мягком ложе, и пытался сформулировать продолжение своих фраз, Сорокина вывела на экран короткое видео.
- Вот она, твоя подруга! – зло прошипела она, почти ткнув своим гаджетом в лицо Денису, и с силой вложила телефон в его руку, - Смотри! Смотри на нее!!
Запись, сделанная покойным Алексеем, и отправленная ей в вечер перед гибелью семьи Коростовых, напомнила о тяжести произошедшей трагедии. Но это не поколебала решимости Сорокиной. И Денис увидел.
Снова перед ним был старый парк, раскрашенный с любовью великой мастерицей – чародейкой-осенью. Там, где полный свежести сырой октябрьский воздух для мечтателей слаще эфира, было так хорошо и спокойно. И здесь он провел одну из самых лучших ночей в своей жизни, словно огражденный от всех бед стеной многолетних дерев в доспехах из золота, бронзы и красной меди. Теперь он смотрел на самого себя, счастливо улыбающегося, уверенного и бодрого после бессонной ночи в обществе своей безымянной светлоглазой знакомой, что взглядом и добрыми словами умела обезболить самые глубокие раны его души. Он смеялся вместе с ней, и что-то говорил на прощание с теплой грустью. И щеку Дениса вдруг обожгло меткой касания ее тонких и ласковых губ.
Но только на записи никого не было рядом. Молодой человек стоял один на окраине парка, и никто не отвечал на его слова и улыбки. Он разговаривал с пустотой, с дымкой октябрьского утра и прохладой осеннего парка. Только ехидные смешки и бормотание снимавшего оператора озвучивали творящееся с молодым человеком, но он не замечал слежки любопытного наблюдателя, и был самозабвенно счастлив в своем безумии.