Чем ярче свет, тем гуще тени, и потому мертвая полюбила ненастные дни, когда людей вокруг становилось меньше, и было не так больно смотреть в их неправедные души. Впереди ее ждала вечность, насыщенная ожиданием и собственными мороками. Где же золотые шпили белоснежных башен? Где непобедимые воины императорской гвардии в сияющих шлемах, украшенных драконьими крыльями? Придет ли время торжества света над… Нет, не над тьмой – над грязью и глупостью, предательством, алчностью и пороком? Голос успокаивал ее, шептал не ей одной, но словно разносился над миром – только живые не слышали его. И она верила ему – бесплотному миражу своего противоестественного существования. И ждала.
Мир вокруг ее обители неудержимо менялся, но люди оставались прежними. Их род посвятил себя развитию наук и технологий, но все их изобретения и стремления были слишком поверхностными, замкнутыми в рамках примитивных потребностей и комфорта. Весь муравьиный смысл подобного бытия казался им правильным, ярким и даже интересным. А время медленно и неумолимо текло, переливаясь из забвения прошлого в пока еще безликую пустоту будущего. Но когда года сложились в десятилетия, а дням мятежная душа потеряла счет, в бессчетной череде прохожих она увидела одинокого, задумчивого юношу с грустным и потерянным взглядом.
Мертвая знала, что давно истлела ее девичья плоть, и все, что она собой представляла теперь было иллюзией, бесплотным дымом, поднимавшемся от погребального костра. Не может она слышать биения собственного сердца и чувствовать, как становится трудно дышать, не может ощущать, приятную слабость в ногах и смешной бег мурашек по коже. Так что же происходит с ней? Отчего она впервые перестала чувствовать хватку сырой петли на шее и смогла улыбнуться бескровными губами? Видно сами звезды подшутили над несчастной душой на исходе безлунного сентябрьского вечера.
И она вышла к нему из тумана своей скорби, облекшись в беззаботную юность, словно и не было долгих лет в замогильном мраке. Удивляясь легкости собственных шагов, молодая девушка спешила навстречу тому, кто своим появлением рассеял неизбывную скорбь, годами державшую ее в плену холодного отчаяния.
Он был беден и слаб. Опустошен сознанием своего бессилия и поражён той же губительной страстью, что когда-то спалила и ее сердце. Но под оболочкой, презираемой обществом, был целый мир, полный мечтаний и надежд, в котором могло бы найтись место и для той, которая давно лишилась собственного мира. И невидимый мост пролег между жизнью и смертью, соединив двоих узами дружбы вопреки всем сомнениям и законам людской юдоли.
В их редкие встречи она снова чувствовала себя живой. Могла смеяться, чувствовать запахи прелой листвы и касание холодных капель дождя. Они разговаривали обо всем и бродили по парку вдали от прочих живых, которым нельзя было видеть ее. Мертвая была не так сильна, как ее волшебницы-сестры, она умела растворяться в тенях от чужого взора, но не могла скрывать свой истинный облик и сохранять иллюзорный образ для множества людей.
И с того дня, как он вошел в ее распахнутый безрадостный склеп, все стало другим. Пределы скорбной обители таяли, и мертвая могла следовать за своим избранником все дальше, по тропам, десятилетиями сокрытым от нее. Когда же юноша уходил, вновь смыкались незримые границы, и она погружалась в приятное ожидание, радостно встречая каждое утро, что приближало их новую встречу. Дух уныния больше не тревожил людей, и не дышал гибельным холодом в их затененные души. Только один теперь имел значение для нее, и мертвая познала это наверняка, когда судьба свела ее вновь с далеким прошлым.
Одним из теплых дней этой осени, разбрасывая лапами сухие листья, в глубину городского парка забежал крупный ротвейлер. Он волочил за собой поводок, вырванный из рук хозяина при виде юркой белки. Желтые глаза его горели охотничьим инстинктом, под лоснящейся черной шерстью перекатывались стальные мышцы. Но рыжая насмешница, поддразнивая страшного преследователя, промчалась стрелой и взобралась на высокий клен. Пёс с глуповатым видом замер у толстого ствола, и что-то пролаял на своем языке, разбрызгивая слюни с тяжелых челюстей. Белка махнула на прощанье горе-охотнику пушистым хвостом и затерялась в ветвях, а за собакой прибежал рассерженный хозяин. Пожилой, худосочный мужчина с брезгливым лицом, одетый в горчичное пальто и громоздкие ботинки такого же цвета, заругался на питомца, подбирая конец поводка. Мысленно, он уже не в первый раз пообещал себе больше не выгуливать пса без намордника, раз тот завел привычку сбегать. Не напал бы на человека.