- Ладно, Руф, пошли, - устав браниться, сказал мужчина, - Опозорился и хватит. Староваты мы с тобой за белками гоняться.
Но ротвейлера ловкая проказница больше не интересовала. Пёс вдруг учуял нечто, что не смог распознать своих звериным чутьем. Оно было совсем близко, но недосягаемо, не имело запаха, но источало угрозу, находилось в мире, но не принадлежало ему. Он завертел по сторонам тупой мордой, как-то неуверенно гавкнул, и заскулил, прижимаясь к ногам хозяина.
- Эй, ты чего, дружок? – удивленно спросил мужчина, потрепав по загривку испуганного зверя, - Поранился что ли? Дай-ка я тебя осмотрю.
Хозяин заботливо наклонился к питомцу, но пёс вжался в землю и заскулил еще громче. И человек явственно ощутил чье-то присутствие рядом. Он резко, насколько позволяли прожитые годы, выпрямился, и подобно своему псу, заозирался вокруг. Мужчина с собакой были одни. Даже слишком одни. Словно весь мир опустел, и за стволами старых деревьев не осталось ничего – ни города, ни родного дома, ни друзей и семьи. Только бесконечная осень.
- Мерещится всякое, - пробормотал мужчина, - Пойдем, кому говорят!
Он хотел потянуть за поводок, но понял, что не может пошевелиться. Повеяло запахами кладбищенской земли и тлена, пробудились затаенные в памяти кошмары далекого детства. По старческой коже побежали крупные мурашки, и мышцы перестали повиноваться приказам мозга. Старик не мог объяснить себе природы смертного страха, внезапно нахлынувшего на него в безоблачный полдень, и только тяжело дышал, облизывая высохшие губы. Почему-то вспомнилась ему история почти полувековой давности, и глупая навязчивая девчонка, не пожелавшая удовольствоваться легким весенним романом. Когда ее мать отыскала его, то устроила отвратительную сцену, плюнув прямо в лицо, и пригласив на похороны дочери.
Тело мужчины содрогалось от наползающего морока и необъяснимого ужаса, а мысли погрузились в хаос. «Как же звали ту девушку…? Отчего сейчас он думает о ней…? Она ведь давно мертва. Покончила с собой… Где же…? Утопилась… Нет. Повесилась? Дерево… Деревья… Парк… Этот проклятый парк…! Все произошло здесь!» – Он был не в силах даже застонать, и только чувствовал, как от страха лопаются капилляры в глазах, - «Она все еще здесь…».
Мертвая стояла так близко, что чувствовала его дыхание, и слышала неровный ритм изношенного сердца. Она знала каждую родинку на его лице, помнила складки упрямых губ и серые ироничные глаза. Тело его пришло в упадок за долгие десятилетия, но не плотскую оболочку любила она когда-то так сильно, что не смогла пережить разлуки. Сейчас в ее глазах он был таким же, как и в день, когда произнес прощальные слова. Только больше не царапали душу ржавые крючья отчаяния, невыносимая боль ушла, не оставив следа. Перед умершей стоял обычный старик, трясущийся от страха и всматривающийся в никуда, блеклый и жалкий мираж ее былого Рока. Она исцелилась.
- «Уходи…!», - замахали на старика ломкими руками деревья, качая над его головой высокое небо. «Уходи! Уходи!», - прокричали черные птицы из гнезд. «Уходи...», - прошелестели золотые листья, несомые ветром.
Пёс тоскливо завыл, теснее прижавшись к хозяину. Но оцепенение прошло. И мужчина бросился бежать. Он вырвался из проклятой обители духа на широкую аллею, напугав своим безумным видом несколько юношей-велосипедистов в ярких шлемах. Мужчина странно улыбнулся молодым людям и стал медленно оседать на асфальт. Минуты пережитого ужаса оказались слишком тяжелы для старика, в глазах заполыхали белые искры, а под слабеющими ногами закружилась земля. «Да не пьяный! В «скорую» звони!», - расслышал он среди угасающих звуков чьи-то голоса. «Руф…Руф…», - тихо позвал мужчина верного пса, и тот ткнулся носом в раскрытую ладонь, просяще оглядываясь на людей, окруживших хозяина. Но пальцы мужчины скрючились и застыли, а с губ сорвался тяжелый вздох. Кровь прилила к мозгу, и конечности снова отказались повиноваться. На этот раз – навсегда. И до самого прибытия врачей он лежал на дороге лицом к затененной чаще, не имея возможности отвернуться. В бреду ему мерещились то дымка тумана, то прозрачная фигура, скользящая меж стволов, и он стонал, вызывая тем сочувствующие восклицания публики. Только той, что обитала в тенях старого парка, уже не было дела до немощного старика. Она простила его, и желала не карать и не миловать – но предать забвению.