- Клянусь, - торжественно ответил незнакомый юноша, и склонился над ее ногами.
Инъекция за инъекцией он что-то впрыскивал под омертвевшую кожу и в блеклые, почти исчезнувшие вены. Минуты текли невыносимо медленно и безрезультатно. И вдруг боль нахлынула на нее вместе со слезами. Но теперь это были слезы благодарной сумасшедшей радости: оцепенение начало проходить! Девушка собралась с духом, и, приподняв голову, бросила взгляд на свои ноги. Уродливые шрамы исчезли без следа, а к коже возвращался привычный здоровый цвет. И ободранные пальцы вцепились намертво в рукава мужского пальто: она не собиралась никуда отпускать своего спасителя. Ему потребовалось немало усилий, чтобы разжать их. Но еще труднее было отвести взгляд от этих заплаканных и опухших, но смелых глаз.
- Я должен помочь остальным, - очень аккуратно ослабляя ее стальную хватку пробормотал юноша, - Я вернусь, обязательно.
- Полежу пока здесь, - храбро попыталась пошутить Лена, заслужив ответную улыбку молодого эксперта.
Вскоре она увидела тех самых «остальных». Солдаты Карцевой отлично знали свое дело, а обыватели были бездумно послушны им, как овцы сторожевым псам. Крепкие военные мужчины в одинаковой форме тащили беспомощного Стаса, и вели содрогающихся в ломаных припадках Дашу и Сергея Сорокиных. Гуржина теперь было не узнать. Из него будто выпили все соки, а тело набили опилками и трухой. Сорокины же утратили всякую способность произносить человеческую речь, и только судорожно озирались по сторонам в хаосе и темноте. Второго брата они потеряли навсегда: Лена видела и помнила, что с ним стало.
С противоположной стороны еще двое солдат волокли визжащего и плюющегося Володю Казина. Он походил на свихнувшегося кобеля, оставшегося без хозяйки, и готового кусать любого, кто приблизится на длину цепи.
- Мразь… - прохрипела девушка, пытаясь подняться
Но встать с носилок ей не дали. Вкрадчивый, но явно начальственный, голос строго велел не делать резких движений ради ее же здоровья.
- Пусть пройдет время, пока препарат вычистит остатки скверны из твоей плоти, - произнес откуда-то взявшийся мужчина средних лет с очень убедительной интонацией, - Напрягать мышцы рано, иначе будут осложнения.
Дуванская послушно улеглась обратно, бросив последний злобный взгляд на Казина
- Этот урод видел, что я еще в доме… Оставил меня гореть в этом аду… С ней…
- Речь осмысленная, - удовлетворенно произнес подполковник, - Ты быстро восстанавливаешься.
Он внимательно заглянул в ее зрачки и прослушал пульс.
- Очень хорошо. Пока что ты единственная, кто сохранила ясную голову, несмотря на ранение. Я должен точно знать, что именно там произошло.
Время для Лены теперь не поддавалось осознанию. Беспечная гулянка свернулась до кратких мгновений, а путь от проклятого дома ползком по земле и прелым листьям казался длинною в жизнь. Но это воспоминание было по-прежнему четким, до сих пор ощутимым и ярким, отпечатавшись в ее памяти навсегда. И она нашла в себе силы рассказать офицеру правду.
О том, как воплотившись из пустоты, явилась перед ними страшная девушка. Небесного цвета волосы развевались без единого дуновения ветра, лучистый взор серебрился инеем смертоносных холодных глаз. Бледно-голубое платье, ниспадавшее до самого пола, словно разливалось по нему ледяными водами горной реки. Чудесное – и чудовищное – видение, подобное величественному и гибельному дыханию самой Смерти, явилось из миражей больного разума, чтобы встать на защиту раздавленного, уже никому не нужного юноши.
- Они не послушали ее… Были слишком пьяны. И слишком самоуверенны. А она готова была идти за него до конца. Не щадя ничьих жизней, - тихо сказала Лена.
«Негодяи…», - раздавшийся голос с волшебными переливами был полон праведного возмущения и наивного гнева, словно звучал из уст благородного персонажа на спектакле детского утренника, - «Как вы смеете… Порочные, жестокие мерзавцы! Неужели в ваших душах не осталось света…? Вы утратили добродетели и собственную честь! Прочь!»
Но в пропитанных весельем и перегаром стенах, звонкий и чистый голос лишь ненадолго заставил замереть разношерстную толпу. Обличительные слова разворошили этот затхлый улей, где насекомые нежились в своих медовых сотах. Человеческий рой загудел и готовился жалить, не понимая чудовищной угрозы. А она услышала их похабные злобные выкрики. И исполнилась карающего гнева.