- Этой ночью я запомнила не только смерть, - вполголоса проговорила Лена, неотрывно смотря на него – И я не смогу забыть. Я обещаю научиться любить так же, как она… Видеть перед собой свет, к которому идешь сквозь любые кошмары во тьме.
- Но самой не становиться кошмаром, - осторожно сказал Тимур
- Так пусть моё сердце не будет разбито, - улыбаясь проговорила девушка, и слабо пожала его пальцы своими.
Эта странная идиллия, словно в насмешку над смертью расцветшая в полноправных ее владениях, вызвала ярость со стороны другой, не столь удачливой в личной жизни, девушки. Вырвавшись из удерживающих ее рук брата и отбросив клетчатый плед, Сорокина рванулась к кощунствующей, по ее мнению, парочке, пылая от негодования и обиды.
- Что ты скалишься, сволочь?! Тебе хорошо теперь?! Нашла себе мужика над трупами друзей, тварь! Стас отца и мать на твоих глазах потерял! Все, стал не нужен?!
Сам Гуржин еще находился в прострации, и, кажется, не имел желания из нее выходить. Но Дашу смерть брата деморализовала не настолько сильно. Ее бурный и вспыльчивый характер требовал дать выход накопившимся эмоциям.
Сорокина лишилась своего умело наложенного макияжа, и даже в темноте профессиональному взгляду врача были видны недостатки кожи, вызванные нарушенным обменом веществ и гормональными сбоями. От эротичной хрипотцы остался прокуренный и простуженный дискант, а полные губы еще больше опухли и стали бесформенными. Чёрные и тяжелые, как смола, волосы очерчивали лицо, которому горе придало не скорбное, а злое и мстительное выражение. Одета Даша была в кожаную юбку, не скрывающую синюшных пятен на коленях, и рубашку с оторванными верхними пуговицами, обнажавшую верхнюю часть приметной груди, удерживаемую жестким красным лифом. В темноте кому-то этот образ мог показаться соблазнительным, но военные не удостоили искусственное декольте даже взглядом, а Тимур никогда не любил компанейских девиц, не считая притягательным излишне шумное и развязное поведение разбитных красоток.
- Успокойся, - с нажимом произнес эксперт, вставая между Сорокиной и Леной.
Он вспомнил худое и светлое лицо с портрета на уютной кухне, и не смог справиться с неприязнью. Неужто эта распущенная, хищная фурия больше достойна любви, чем нежная и наивная девушка, наложившая на себя руки, чтобы и после смерти не обрести покоя.
Даша, при виде заступничества этого чистенького, уверенного в себе интеллигента (из тех, что никогда не интересовались ей), только взбесилась еще больше
- Мне успокоиться? - взвизгнула Сорокина, - Я видела, как умирает мой брат! Я пережила ад не для того, чтобы смотреть, как вы тискаетесь над его телом! Где твой начальник?! Почему нам ничего не говорят?! – состояние голосовых связок не позволяло Даше достичь желаемого уровня громкости, но грубая интонация и без того делала ее тираду агрессивной истерикой.
Лена совершенно не испугалась неуравновешенной выходки Сорокиной, к которой всегда относилась с пренебрежением. Пошлая выходка в бане разозлила ее, но уважения к Даше не прибавила. Теперь же ни самовлюбленный, избалованный и сластолюбивый Гуржин, ни его подружка - искусительница провинциального масштаба – и вовсе не представляли для нее никакого интереса.
- Шла бы ты к чертям, безмозглая курица! Это все только из-за тебя! - на правах чудом выжившей, едва избегнувшей смерти и от чар, и от пламени, Лена собралась дать отповедь зарвавшейся Даше - но помешал новый приступ боли, отнявший все силы и заставивший сцепить зубы, чтобы сдержать крик.
Собранные в кучу под охраной солдат, жертвы трагедии постепенно приходили в себя, и назревающий конфликт взбудоражил эту разношерстную группу. Но волнение в «вольере» с уцелевшими не укрылось от глаз Карцевой, немедленно явившейся восстанавливать порядок
- Довольно! – хлестко скомандовала капитан, и по ее знаку бойцы сомкнули плотное оцепление вокруг выживших.