«Больше никто не обидит тебя», - шептала его верная спутница, - «Ни одной душе – ни живой, ни мертвой – я не позволю снова причинить тебе боль».
Одеяние из дождя и ветра покрывало эту ожившую скульптуру с безупречной мраморной кожей. Она бы невыразимо нежна каждым движением истонченных рук, и смертельно опасна в своей неколебимой твердости – как Жнец опасен для строптивых колосьев.
А Денис знал себе настоящую цену. Цену тому, кто всю жизнь лелеял в глубине сознания детские слабости и позорную жалость к самому себе. То бравируя пустыми оправданиями, то поддаваясь душевной хандре, он понимал, что не заслужил признания в обществе, и на подобных ему нельзя ни положиться в беде, ни возложить узы крепкой дружбы или надежной семьи. И не опали его судьба жаром проклятой страсти, быть может юноша мирно дожил бы свои никому не интересные дни, принужденный социумом заползти в тесную нишу серых будней, бесчувственного брака и опостылевшей работы, уготованную обществом для таких как он – и уготованную по справедливости. Но и это Даша готова была отнять у него, отнять легко и шутя, сломав разочаровавшего её парня как бесполезную и надоевшую игрушку.
Только теперь ей это было не под силу. И пусть остатки его гордости корчатся в тисках стыда за свою немощь. Но он обрел защиту и жаждал покоя, которого не заслужил.
Когда они остались вдвоем, юноша почувствовал небывалую легкость. Злая боль и отчаяние оставили его, все звуки мира затихли, все цвета жизни пропали, и реальность заполнил серебристый цвет её ласковых глаз. Она говорила о жизни и смерти, о вечных ценностях, и древних легендах. О том, как пороки и злоба были принесены в этот мир завистливыми духами, и расползлись как чума по первым людским поселениям, отравляя безмятежность новорожденного мира. Против них сражались отважные войны, что своим примером подняли на битву сородичей, не поддавшихся тьме. После тяжелых побед на опустошенной земле было основано благое и могучее государство, хранившее заветы добродетели среди всех живущих. Но проходили тысячелетия, и растаяла в веках великая империя. Сгинули в анналах Истории белые башни её дворцов и открытые всем ветрам храмы-парамзаны. Мир стал таким, каким его знают люди этой эпохи, принявшие в наследство от своих предков недобрые семена, посеянные когда-то демонами из бездны в чистых душах. «Они больны… Измучены собственным непотребством и лишены Света… Но на земле ещё есть место добродетели и любви. Теперь я увидела это… И бороться за право любить – есть высшая доблесть, как и пасть за свою любовь».
Где-то очень далеко раздался пронзительный гудок автомобиля, разнесшийся в тишине на километры. Он вырвал юношу из неги теплых мыслей, и Денис провел рукавом свитера по щеке, чувствуя, как размазывает слезы. Стало тяжело дышать оттого, что закололо сердце. Стараясь не упасть, он двинулся вперед, продолжая брести без пути и цели, лишь изредка все тише выкрикивая: «Я здесь… Я здесь…». Туман глотал его слова как болото поглощает утопленников, смыкаясь вновь густою неподвижной пеленой. Только старый ворон последовал за юношей, перелетая с дерева на дерево на могучих крыльях.
А небо все светлело, и, наконец, сквозь блеклую поволоку проглянуло бельмо восходящего солнца. Погасли фонари, а на одной из тропинок парка послышался частый топот бегущих ног. Двое друзей-студентов усилием воли посвятили утро спортивным упражнениям, не найдя для этого лучшего места, чем просторная зеленая зона на окраине города. Даже с ритмичной музыкой, звучавшей в беспроводных наушниках, им стало скучно на широких аллеях, и они, рискуя презентабельностью ярких кроссовок, направились в ещё не просохшую от дождя дальнюю часть старого парка. Не нужно быть умелым поваром, чтобы оценить по достоинству вкусное блюдо, и не обязательно быть великим мечтателем, чтобы наслаждаться красотой природы. Сохраняя ровное дыхание и бодрость духа этим свежим ноябрьским утром, приятели совершали свой пружинистый бег сквозь туман, и его мистическая завесь таяла на глазах. Осень сбросила свою загадочную чадру и предстала во всем блеске золотых украшений. Но странная тень омрачила её пейзаж.