Все закончилось. Что ждет его теперь в привычных буднях? Не стало никакого смысла для него за пределами этого осеннего царства, ещё хранящего память о добром духе, обитавшем здесь. Пусть чахнет в клубах своих газов суетный город, пусть хорохорится кричащими баннерами, рекламными щитами и горит по ночам навязчивым светом неоновых вывесок. Денису больше не было дела до этой игры в жизнь глупых и жестоких созданий. Юноша брёл и брёл по сырой листве, не поднимая слезящихся глаз, и стыдясь самого себя. И не смог он последовать завету той, чья любовь к нему оказалась сильнее и жизни, и смерти. Пропали втуне её надежда и вера в своего дорогого друга, и отвратил он слух от её мольбы.
«Не могильные тени, и не миражи бесконечности за неведомой гранью дали мне счастье снова познать забытое чувство. Я смогла полюбить тебя, и смогла простить и полюбить этот мир – полный борьбы и несправедливости, проклятый и отвергнутый мною когда-то», - голос прекрасного видения звучал все сильнее и звонче в нарастающем реве пламени, уже окружавшего их сплошной стеной в нетерпеливой ярости и голодной злобе, - «Слушай… Слушай же меня… Явились знамения и мир застыл на пороге вечности. Приближается конец Истории и эпох, которого я желала. Но теперь – отрекаюсь от грядущего ради тебя. Стань же моим героем! Сбереги человеческий род и подари ещё один шанс этому миру… Живи… И помни чёрную луну, которой не место на звездном небосводе».
Что-то заставило Дениса поднять отяжелевшую голову. Перед ним, заслоняя блеклое солнце, на толстом стволе высокого дуба висел искусственный поминальный венок. Пластиковые лепестки траурных цветов оплетала пятнистой змеёй чёрная лента с белой надписью: «Помним…». Юноша резко отвернулся, чтобы не прочитать больше. Она не хотела принадлежать прошлому, не хотела, чтобы дорогой друг знал её иной. Кхана-Себелла. Он запомнит только это имя. Красивое и не подвластное этой реальности, для которой оно – лишь неуместная фантазия и бессмысленное сочетание звуков. А для Дениса все было по-другому. За границами этой обители бессмысленным стал для него этот мир, где он был не нужен людям, а они были больше не нужны ему. Отец давно смотрел сквозь сына, устало выполняя родительский долг. Друзья и коллеги казались плодами компьютерной графики в симуляторе жизни. Все было красочным, но ненастоящим, искусственным, как нарисованный на клеенчатой скатерти натюрморт. И Даша… Что она теперь для него? Кипящее масло желаний, бурлившее в крови при одном упоминании её имени, пролилось сквозь рваные душевные раны и его впитала без остатка укрытая прелой листвой осенняя земля. Но обожженные страстью вены ещё саднили фантомной болью пережитого, призывая на себя спасительный холод ненависти опустошенного разума.
Юноша уже не замечал, как с каждой минутой все больше слабеет тело. Но дух его был тверд как никогда прежде за все те годы, что прошли от бессознательного младенчества до этого скорбного часа. Теперь он знал древнюю тайну о вечной печати, что легла проклятием на человеческий род в первые эпохи новорожденного мира. И ведал об истинной природе абсолютной власти, перед которой бессильна всякая воля. Казавшийся незыблемым мир надежно похоронил в безвременье страшную правду, но отмеренный ему срок подходил к концу. Последние слова, что прошептала Себелла своему возлюбленному втайне даже от полыхающих стен, были о будущем, открывшемся ей в годы забвения. Но ей не хватило бы времени поведать ему всю глубину истины. И Черная Луна показала юноше свои видения, полные скорбных пророчеств. Вечность. Она наступала неумолимо и безжалостно, тяжелой поступью тысячелетий сминая будущее человечества. И не было в мире силы, способной противостоять бессмертной тени, сокрытой запретными тайнами. Прозревший взором Видящих, мудрый мудростью Древних, юноша шёл последней из дорог своей судьбы, и она уводила его все дальше от отвергнутых им сородичей.
Город восстал ото сна. Воскресное утро многих застало на мягкой постели. Счастливые обладатели выходного дня сладко потягивались в кроватях на зависть тем, кого рабочий график заставил покинуть домашние стены и устремиться в мутный рассвет по зову обязанностей и долга. Ничто не нарушала привычного хода вещей. Даже смертельная авария с участием до боли молодой мотоциклистки в громоздком желтоухом шлеме и громкий арест высокопоставленного чиновника по обвинению в мерзком преступлении – насилии над ребенком – были лишь колкими шипами на розе Жизни, гармонично вплетаясь в замысловатый узор бытия. Но Город слышал и ощущал каждое движение, каждую мелочь в пределах своих владений. Он чувствовал, как занозой в мизинце, что-то свербит на заброшенной зеленой окраине. Мальчишка-изгой, своим существованием и даже мыслями оскорблявший существующий порядок. На что надеется этот человечишка? Что кому-то есть дело до его презрения и самообмана? И вот уже Город насмешливо фыркнул дымовыми трубами – этими техногенными обелисками промышленных заводов, уродовавшими и без того не слишком изящный городской пейзаж. Людской муравейник повидал немало за свою тысячелетнюю историю. Непрестанно сменялись неутомимые рабочие и бравые солдаты, самцы и королевы «семьи». Он пережил множество сражений и пресытился злодействами преступников, а во время одной из великих войн едва не был стерт с лица земли. Имеет ли право этот бездарный юнец судить устройство его и всего мира одной своей мальчишеской обидой на судьбу? Возмущенно завыли визгливые сирены, загрохотали составы грузовых поездов, гулким басом отозвался идущий на посадку пассажирский самолёт. Мир переменчив, но неизменен в своей сути, и смешны любые попытки из пропасти безумия взирать на него с лакейским презрением.