Двое приблизились к толпе, окружавшей заброшенный участок, на котором неравнодушные жители устроили самодельный мемориал. Обгоревшие руины дома обнесли невысокой металлической оградой, из почерневших кирпичей, досок и бревен соорудили ступенчатый постамент. На нем было разложено множество фотографий погибших – в дни их веселья, торжественные моменты, и даже детские годы – перед которыми в высоких пластиковых футлярах горели толстые свечи. Возле и вокруг самодельного памятника вперемешку лежали свежие и увядшие цветы, и массивные похоронные венки, перевязанные пурпурными, черными и синими широкими лентами с памятными надписями. Кое-где можно было увидеть памятные вещи покойных – недорогой портсигар, розовую косметичку, разбитые наручные часы и ещё множество мелких безделушек.
Пока Виктор здоровался с множеством собравшихся людей, Даша только неприветливо кивала и нехотя принимала опостылевшие соболезнования. Её представлялось, что все вокруг догадываются, чем она занималась с утра со своим новым мужчиной, и скрыто осуждают за неподобающее поведение в день поминовения. Разум пытался воспротивиться домыслам, но получалось не очень успешно. Все потому что душе она и сама ругала себя за неуместные страсти – и сама же огрызалась себе: легко ли слабой девушке пережить такое и не оступиться? Разве её брат укорил бы сестру всего лишь за попытку обрести личное счастье?
- Ты как, нормально? – раздался у неё над ухом голос Сергея Сорокина, - Вижу, что волком на всех смотришь.
Он сильно повзрослел после всего пережитого. Быстрее всех смог победить собственные страхи. Стал мужчиной. Даша вздохнула и достала мятую пачку сигарет непослушными пальцами.
- Покурим?
Брат с сестрой отошли в сторону, некоторое время молча затягиваясь и выдыхая табачный дым. Сергей просто курил, не думая ни о чём, Даша с вялым любопытством оглядывала почти четыре десятка собравшихся людей. Присутствующие разделились на несколько небольших групп, тихо переговаривавшихся между собой. Стас Гуржин стоял поодаль со своим дядей и вертлявой Дуванской. Вот уж с кого все несчастья, как с гуся вода – девчонка явилась в образцово-показательном траурном наряде (глухое, идеально сидящее на точеной фигуре, пальто с норковым мехом, сапоги на высоком каблуке, умеренно-кокетливая теплая шляпка – всё исключительно в строгих черных тонах), но лицо было свежим и отдохнувшим, а кожа имела приятный здоровый цвет. Слухи, что она «мутит» с тем мальчишкой-врачом, не были секретом, но семью профессора очень уважали, и его любимой дочке желали всяческих благ.
- Да оставь ты её в покое, - проворчал Сорокин, проследив за взглядом сестры, - Ленка нормальная девчонка, и сильнее нас всех. Пусть у нее все хорошо будет.
Даша хотела ответить грубостью, но сдержалась. Может, он прав, и эта павлинья цаца чем-то заслужила своё счастье.
- А это ещё кто? - кивнула Сорокина на важную с виду женщину, уверенно беседовавшую с окружившими её мужчинами из числа выживших и полудюжиной родственников погибших.
- Какая-то чиновница из города, - безразлично ответил Сергей, - Заместительница начальника чего-то там в их администрации. Приехала выразить соболезнования и вроде помощь предложить. Со всем положенным бумагомаранием, разумеется.
Сорокина фыркнула, выразив свое отношение к местным властям.
- Да пошла она. Обойдемся, - и добавила уже другим тоном, - Из этих никто не появлялся?
- Нет. И, думаю, не появится. Какой им теперь до нас дело.
В этом Даша была согласна. Столичные гости с ними закончили, их расчет был невероятно прост и действенен. Одно дело – паническая вспышка и возможные беспорядки на «острие» беды, которые неизбежно привлекут пристальное внимание средств массовой информации, различных серьезных исследователей аномалий (возможно и из других стран). И стремительное распространение пусть и невероятной, но свежей, «только из печи», животрепещущей информации, сдобренной медицинскими отчетами повреждений уцелевших, слезами скорбящих и рассказами очевидцев. Совсем другое – путаные истории многодневной давности сомнительных свидетелей, одна часть которых душевно не здорова, другая изрядно нетрезва, а третья и вовсе все отрицает.