Осталось неизвестным, победило бы – и насколько – тактичное упрямство журналистки «обеты» молчания и настороженную скрытность собравшихся. Помешал это выяснить Володя Казин, неожиданно и громко заявивший о себе остервеневшим, надрывным голосом:
- Ты! …! – заорал он, дико вращая глазами, заставив окружающих вздрогнуть от неожиданности, - Пошла отсюда, … старая! Убирайся и сдохни в канаве!
Плутавшего между сильно уменьшившимися группками переговаривающихся людей пропойцу давно никто не замечал. Оттого большинство вздрогнули, а оставшиеся готовы были грубо урезонить некстати истерично заголосившего мужчину. Только на одного человека злобный крик никак не подействовал. Шаркающей походкой к мемориалу приближалась щуплая, гнущаяся к земле фигура. Тамара ахнула, и приложила ладонь к губам, Виктор и Сергей посмотрели друг на друга со смешанными чувствами, Селиванов дернулся с непонятной целью, но, в итоге, остался стоять на месте. Они узнали её.
С каждым долгим днём, прошедшим после гибельной ночи, Лидия Васильевна все больше теряла человеческий облик, но так и не покинула поселок. Горе почти лишило её органы чувств способности воспринимать окружающий мир, мозг все чаще отказывался подавать сигналы старческому телу, одежда износилась и почернела. Она и сама не понимала, почему не умерла до сих пор. У поселка словно появилось собственное привидение: в любую погоду Перловскую видели бродящей по дорогам и бездорожью без цели и смысла, неслышно рыдающей в вышитый платок, чтобы не потревожить мирных жителей своей болью. Сердечные люди подкармливали добрую и тихую старушку, утратившую рассудок, но свихнувшуюся замарашку никто не оставлял на ночлег, и она спала в заброшенных строениях, на гнилых и холодных досках. Но некоторые из переживших трагедию слышали, как офицеры, командующие примчавшейся спецгруппой, назвали её матерью убийцы. А другие исподтишка увидели, как пожилая женщина бросилась к серебряному ящику-гробу, охраняемому солдатами.
- Дочка моя… Дочка…Ты приходи ко мне… Возвращайся опять…, - шепотом бормотала Перловская, перебирая свой платок узловатыми пальцами, - Нет у меня больше никого… Приходи, дочка…
Все ближе и ближе к памятному стенду с фотографиями погибших от ведьминских чар подходила она, не замечая перекошенного от ярости лица Казина. Наконец его нервы не выдержали. С утробным звуком он рванулся навстречу старушке и сильной пощечиной сбил её с ног, разразившись потоком брани. Пожилая женщина упала легко как пушинка – в ней осталось слишком мало веса – и захныкала, не поднимая глаз на обидчика. Промозглым бессолнечным днём едва шевелившее венозными ногами тело возле обгоревших досок и бревен мемориала выглядело отталкивающе и жалко.
- Не надо! – одновременно крикнули Дуванская и представительная женщина с начальственным голосом.
- Это её мать! - заревел в ответ злобствующий вдовец, однако не решился ударить снова.
Покинув свою аудиторию, чиновница подбежала к лежащей на земле Перловской, и помогла ей подняться на ноги. Но мужчины последовали за ней и напряжённо встали за спиной.
- Не. Нам. Жалеть. Её., - раздельно, с явственной угрозой, произнес Селиванов, поддерживаемый молчаливым согласием остальных.
Непалов неодобрительно покачал головой, но ничего не сказал, Сорокина буравила взглядом беспомощную старушку, затягиваясь очередной сигаретой. Лена хотела подойти к Перловской, но Стас преградил её дорогу, враз преобразившись:
- Кого защищать собралась? - раздувая ноздри, осипшим голосом жестко спросил он.
Дуванская в растерянности оглянулась на его дядю, но тот был удивлен не меньше девушки, и, похоже, еще не знал, уместна ли грубая ссора с племянником, едва оправившимся от потери родителей. На помощь чиновнице подлетела только юркая журналистка с округлившимися глазами:
- Вы действительно мама той девушки?! – трагическим шепотом проговорила она, заглядывая в заплаканные глаза старушки.
- Разве ты не видишь горе женщины, потерявшей своего ребенка? - глубоким красивым голосом ответила ей чиновница, отбросившая свой апломб власть имущей, и вытирая собственным платком мокрую от слёз грязь с лица Лидии Васильевны, - Я хорошо знаю эту боль…