Казин, ободренный поддержкой многих окружающих, снова распалился - и ещё больше прежнего. Дело принимало нехороший оборот, который довершили слова одного из полицейских, прибывших присмотреть за своим начальником. Когда его коллега отбыл, сопровождая майора, лейтенант Юдин не последовал за ними. Кое-кто поговаривал, что он сильно любил одну из погибших женщин, хоть и бывшую замужем.
- Знаете, - облизнув губы, обратился мужчина к городской чиновнице, - а в нашей администрации никто не слышал ни о каких гостях. Конечно, вы не должны нас оповещать, но… странно это.
Стало очень тихо. И оттого особенно слышно прозвучал голос Тамары:
- Свечи погасли…!
Собравшиеся отозвались тревожным гулом, почти все обернулись к мемориалу. Едва заметные струйки дыма поднимались из пластиковых колб от потухших фитилей. Тонкие, но слишком черные и заметные в бледных красках бесснежного холодного дня.
- Так и довольно же поминать огнём того, кто погиб в его пламени, - тяжело проговорила статная женщина, ничего не ответив на обличительную фразу полицейского.
- Они не сгорели! Они не сгорели! – затрясся Казин, - Их убило отродье этой старухи!
Но он напрасно сыпал оскорблениями - старушка плохо понимала смысл происходящего, и походила на тряпичную куклу, безвольную и послушную в чужих руках. Вдруг суетная репортерша что-то неразличимо прошептала Перловской, и Лидия Васильевна перестала плакать, близоруким взором вцепившись в приятные мягкие черты ярковолосой красотки. Затем, неожиданно прояснившимся взором она окинула толпу озлобленных людей. И на какую-то секунду морщинистое, воспаленное от горя лицо, вспыхнуло той же лютой ненавистью, что и сорок дней назад, в миг прощания с единственным ребенком.
- На их головы… Пусть падёт! – прохрипела изможденная женщина, и тут же поникла, истратив последние силы.
- К дочке… Отпустите меня к дочке…, - умоляюще пробормотала она, с какой-то безумной надеждой уткнувшись лицом в ласковые ладони журналистки.
Даша, с растущим недовольством наблюдавшая за противной ей сценой, приблизилась на несколько шагов, собираясь принять участие в разгоне спектакля. И отчетливо увидела, как смешная девушка с морковными волосами медленно наклоняется и целует старуху в лоб, обрамленный спутанными сальными прядями. В тот же миг, словно марионетка с подрезанными нитями, Перловская рухнула на землю. У Сорокиной не было ни малейших сомнений, что на этот раз женщина испустила дух. И тогда журналистка обернулась.
- Дашка, назад! – крикнул Сергей, больно схватив за руку опешившую сестру
На щеках репортерши льдисто блестели крупные слёзы, рыжие веснушки растаяли без следа. Как и её симпатичная, милая непосредственность. Девушка дрожала от ярости, а весь её облик будто колебался в морозном воздухе, подобно наркотическому видению.
- Нет…, - прохрипел Селиванов, - Только не снова…
Разгневанная свора, окружавшая женщин, отпрянула и затихла. Не в хмельном угаре под покровом ночи, когда границы между реальностью и вымыслом теряют значение, на эту землю вновь опустились кошмарные сны, а будничным серым днем, словно в насмешку над самонадеянным миром, построенном людьми.
Мнимая чиновница встала плечом к плечу с журналисткой, и тяжелым переливчатым голосом нараспев произнесла длинную фразу на страшном певучем языке. Правильные черты её породистого, чистого лица застыли, и теперь оно напоминало погребальную маску.
- Они пришли не на помин наших убитых близких, - глухо проговорил Сорокин, заслоняя собой сестру и медленно пятясь назад, - Они пришли ради той, что погибла в огне…
Ледяных хохотом взвыли нечистые ветра. Они примчались из чародейских тенет, неся с собою зловоние разлагающихся трупов, последние хрипы умирающих, цепенящий ужас жестокой и неотвратимой судьбы. И сорвали с проклятых душ сотворенную чарами плоть, обнажая их истинную суть – словно клыки самой Смерти вонзились в несчастную землю людского селения, жаждя человеческих жизней. Рваными клочьями ускользающего разума, последние инстинкты на краю погибели разбудили оцепеневших перед Ужасом женщин и мужчин одной единственной мыслью: «Бежать!». Прочь от чёрного колдовства. Прочь, не разбирая дороги, не видя препятствий и не смея обернуться назад. И вскоре сонную неторопливость застывшего в скорби поселка огласили дикие крики безумцев: