- Ведьмы! Ведьмы идут! Нас убивать!
Исступленными воплями хаос врывался в дома и сердца живущих, маслянистыми каплями пота стекая по коже и отчаянием плескаясь в распахнутых глазах. Разными путями бегущие мчались к центру поселка, где находилось единственное кафе, уже готовившееся накрывать столы к поминальной трапезе. Большинство из скорбящих не разошлись по домам, а собрались здесь в ожидании. Паника, как заразная болезнь, распространялась от носителей по всей округе, и пропитывала колючий от заморозков воздух. Растерянные семьи, взбудораженные группы приятелей и знакомых на улочках, одиночки-прохожие – все ощущали растущую угрозу, но немногие понимали, от чего пытаются спастись ослепленные страхом беглецы. Никто не преследовал мечущихся по поселку людей. И неосведомленных – или не верящих в мистическую подоплеку произошедших событий – не меньше тревожных, порожденных слухами, предчувствий, пугали сами бегущие от мемориала скорби.
Только вдруг над землей зазвучали арфы и лиры, породившие мелодию, незнакомую слуху никого из живущих ныне. Она лилась из мертвых, забытых времен, и тихие струнные звуки погружали окружающий мир в самые глубокие бездны памяти предков. Эта музыка пролилась теплым и ласковым дождем, под которым оседает пыль грубых и резких звуков, порожденных людьми. И затихла вместе с ними. Тогда настало время чудесной акапеллы, сплетенной двумя голосами и полной неизбывной печали, что заставляла замереть всякое дыхание и биение пульса. Прекрасным и жутким был древний язык, способный усладить самый изысканный слух и леденящий самые черствые сердца. Но не было в той песне ни чар, ни зловещих сил.
Сбросив обличья чужой плоти, вокруг покинутого людьми пепелища кружили, нет парили, почти не касаясь земли, Певчие Дивы Саландина, призрачные тени мертвого города, чужие и холодные как северный закат. В роскошных и пышных платьях цвета лазурного неба и пенистых морских волн, с бледно-голубыми локонами чудесных волос, они одним своим существованием бросали вызов всему миру. Надменная чиновница явилась благородной дамой ослепительной красоты, в блеске призрачных алмазов бесчисленных украшений. А суетливая и смешная журналистка превратилась в нежнейшую юную деву в сапфировом свечении, столь целомудренную и невинную, что на её чистоту было больно смотреть.
Треснули и осыпались стекла траурных рамок, и ветра подхватили и изорвали фотографические снимки, закружив и развеяв обрывки высоко в хмурых небесах. А затем умчались и сами – назад, в замогильный мрак, откуда и были призваны. В зачарованном, кристальном воздухе, волшебные голоса все пели, и пение их разносилось эхом далеко вокруг. То была заупокойная месса, прощание с их юной, неразумной сестрой, пожертвовавшей всем ради своей любви. И внемлющие чарующим голосам исполнились благоговейного трепета.
Но постепенно жители поселка начали осознавать, что означают странные звуки и голоса, неведомым волшебством звучащие не то в ушах, не то просто в их головах. Те, кто был полон собственной скорби, кто еще так недавно смотрел, как опускаются в землю гробы с телами погибших, и проливал слезы над родными и близкими – теперь поверили уцелевшим в страшную ночь. Мрачное и чарующее пение, полное мертвой, завораживающей красоты, знаменовало явление силы, безжалостно попирающей жизни. Силы, враждебной всему сущему, и не принадлежащей этому миру.
И тогда утихли душераздирающие вопли и шальные бессвязные крики. Осиротевшие дети, вдовцы и вдовы, и все, кто потерял любимых и родных в ту непроглядную осеннюю ночь, посмотрели друг на друга, каждой клеткой тела ощущая присутствие баньши – хоть и не ведая, что они такое - и в их душах зрела твердая решимость. Страх отступил и не возвращался, и теперь люди больше не были беспомощной толпой. Тварь из могильного мрака была повержена – и будут повержены подобные ей. Они защитят свои семьи и дома, и воздадут за погубленные жизни!
Майор, не поддавшись всеобщей истерии, первым взялся за табельное оружие, нарушив строжайшую инструкцию незамедлительно сообщать наверх о «нештатных ситуациях» в населенном пункте. За ним поднялся весь отдел полиции, и у каждого из сотрудников нашлась своя причина для мести. Теперь же к ним присоединялись все новые и новые десятки людей. Набатом гремели призывные речи, хлесткие слова кнутами рассекали остатки сомнений. Охотники доставали и заряжали ружья и дробовики, иные ломали черенки мирных садовых инструментов, оборачивая обломки пропитанными горючим топливом тряпками, и подносили канистры с бензином. Забыты были холод и непогода – жарче котлов распалял отважный порыв и безрассудное рвение. Самые первые и опасные инстинкты пробудились в сердцах, и вот уже вооруженная толпа, чадящая факельными огнями, рекою плоти устремилась по узкой улочке к пепелищу коттеджа Гуржевых, где все ещё звучали наследием мрачной сказки глубокие и нежные голоса певчих дев.