Не удержавшись от соблазна, я отодвинула тонкую ткань в сторону и не сдержала восторженного вздоха. На груди парня кольцом свернулся полночник. Матово-черный, резко контрастирующий со светлой гладкой кожей старшекурсника.
Искусная работа, мастерская. Хотелось коснуться ее. Провести пальцем, вырисовывая силуэт полночника.
Но… это и правда было бы слишком.
– Что, нравится? – спросил Монтего неожиданно севшим голосом.
– Очень, – честно ответила я и подняла взгляд на парня.
Скай пристально смотрел на меня. И в его глазах больше не было злости. Или недовольства. В них плескалось что-то иное. Непривычное чувство, которому я не могла дать названия. Взгляд парня опустился на мои губы, потом на мокрую шею, ключицы и ниже, к краю полотенца и открывшейся ложбинке на груди.
От его взгляда разом стало жарко. Щеки вспыхнули, а я вновь вцепилась руками в полотенце.
– Мне надо одеться. Пусти… – пискнула я и попыталась вырваться из чужих объятий.
Скай мгновенно разомкнул руки. Дал короткую команду, снимая аркан. Я потерла запястье с отчетливо проступающими красными полосками. Наверняка останется след. Но это все мелочь по сравнению с тем, что могло бы случиться, не явись Скай в душевую.
– Отвернись, – попросила я, понимая, что от пристального взгляда парня у меня горят не только щеки, но уже и уши.
Монтего фыркнул, но все же отвернулся к окну. Не теряя времени, я бросилась к спасительному выходу.
– А ну стой! Что это?
Дойти до дверей не успела. Скай поймал меня за руку и развернул к себе. А потом вдруг дернул вверх край полотенца, обнажая правое бедро.
Я хотела возмутиться, но потом проследила за его взглядом и увидела огромный синяк, ближе к центру переходящий в настоящую гематому.
Вот и потренировались…
– Твою мать, Легран! – протяжно выдохнул Скай. Уж не знаю, считал ли он себя виноватым в моих травмах, но увиденное ему явно не понравилось. – Значит так. Живо одевайся и дуй в корпус целителей. Там в выходные всегда кто-то дежурит. Попроси заживляющую мазь или какой-нибудь эликсир. Поняла?
– Ага. – Я кивнула и попыталась вернуть на место край полотенца. Еще немного, и Скай совсем меня разденет. – Полотенце отдай.
На этот раз он отпустил окончательно. И хоть не стал отворачиваться, до самых дверей провожая меня взглядом, но пойти за мной не пытался. И на том спасибо.
В раздевалку я выскочила, словно ошпаренная. Опасливо огляделась, убеждаясь, что рядом никого нет, и рванула к своему шкафчику. Пожалуй, так быстро я еще никогда не одевалась. Сердце в груди стучало набатом, руки тряслись, и я даже не сразу умудрилась попасть ногой в штанину.
Одевшись и добравшись до комнаты, заперлась на замок и забралась в постель, с головой накрывшись одеялом и спрятав нос в подушку. О своем обещании сходить к целителям я благополучно забыла. Как и забыла про лежащий в сумке накопитель.
Меня внезапно накрыло осознанием случившегося. Я будто вновь пережила все эмоции: страх, стыд, раскаяние.
Захотелось запереться в своей комнате на целую неделю и не выходить, пережидая, пока все уляжется и забудется. И ладно те парни. Я никогда прежде не видела и не встречала их, а если повезет – больше и не встречу. Но Монтего…
Что он теперь обо мне думает? А главное, как после всего произошедшего мне смотреть ему в глаза?
Глава 7
Из всех дисциплин Маджериума рунология была мне знакома, пожалуй, лучше всего. Как ни крути, но я росла в семье артефакторов. Так что с рунами мне приходилось сталкиваться неоднократно. Еще будучи ребенком, я много времени проводила в кабинете отца, наблюдая, как он наносит знаки на зачарованные вещицы. В кабинете Николоса Леграна было множество книг и свитков. Записей, которые отец делал ровным каллиграфическим почерком. Я любила сидеть вечерами на подоконнике огромного арочного окна и рассматривать знакомые и малоизвестные руны.
Тогда я еще думала, что магический дар непременно проснется и я пойду по стопам родителя. И старалась выучить как можно больше символов.
Так что сейчас, попав на первое занятие по рунологии, я тихо радовалась, что хоть в чем-то смогу преуспеть, а может, даже опередить своих одногруппников.
– Рунология – точная и очень сложная наука, – вещал пожилой преподаватель в черной профессорской мантии.
Рукава ее были запачканы мелом. А короткие темные волосы профессора с изрядной долей седины и вовсе казались присыпанными известью. Сидящие рядом одногруппники шутили, что из господина Прайса к концу занятия непременно посыплется песок – таким медлительным и неповоротливым он казался.