Адель укутала его одеялом.
— Гордись своим отцом, Яса. В тебе — его сила, его смелость. Мама рассказывает тебе на ночь сказки?
— Я же взрослый, — надул губы самурашка.
— Хорошо. Тогда послушай легенду — для взрослых.
Он кивнул. Это была легенда о смельчаках-викингах, погибающих в жестоком бою. Среди воинов, в чаду битвы, где в беспощадном голосе войны слились стук мечей, хрип, звериный рев и стоны, носились валькирии, дочери Одина. Мертвого героя прекрасная валькирия вела на пир к богу. Она открывала ему то, чем он не насладился в прежней жизни, к чему стремилась его душа.
— Так валькирия была проводником?
— И я чувствую ее дыхание. У меня осталось мало времени.
Она спустилась в гостиную. В темноте угадывались контуры скупой мебели, с лоджии доносился тихий звон колокольчика, покачиваемого ветром. Как уютно здесь было при теплом свете бумажных фонариков! Адель заметила белеющую во мраке коробочку на столе. Томико не убрала ее, значит… Это подарок. Подарок ей. Подарок от Кена. Адель не удержалась, опустила на татами сумку и гитару, присела на пятки у столика. Открыла. Ключ. От дома. От его дома. Нашего дома. Адель вздохнула полной грудью. Несвоевременно и глупо! Слишком поздно. Неужели он на что-то рассчитывает? Ключ потеплел в ее ладони, маленький кусочек железа, и почему-то это поразило ее. Остаться?
Она взглянула на соснового карлика за окном. Ее воспитали в отвращении ко всему ненормальному, безобразному. Непобедимые спартанцы бросали дефективных младенцев в пропасть. Шишковатые подагрические веточки… Беспощадное искусство создания уродцев. Почему же она чувствовала боль, его боль? Загубленный образ порождает исковерканную злобную душу. Это деревце ненавидело ее. Адель вышла на балкон, подняла горшок и сбросила вниз.
Когда она вернулась в гостиную, в комнате зажегся свет. У стены стоял Кен. Он показался ей завораживающе красивым: влажные волосы блестели, редкие капли соскальзывали на смуглый торс. Сильные ноги облегали черные шелковые шаровары. Необычная красота, непривычная. Неужели ей, воспитанной арийским эталоном мужской привлекательности, может нравиться это? Значит, она еще хуже, чем думала о себе.
Адель приблизилась и протянула для пожатия руку.
— Я ухожу, — она вздохнула еле уловимый запах мыла. Мыла из лютиков, собранных на склонах Фудзиямы.
Руки он не подал, его глаза были темными. Адель почувствовала вину и разозлилась. Что он ждал от нее? Робкого мурлыканья, извинений в паре с поклонами? Ждал, что она забудет, кто она. Не проще ли…
Кен толкнул ее к стене, и Адель больно ушиблась плечом.
— Снова изображаешь из себя дитя? — прошипел он. — Легкомысленного ребенка! И знать не хочешь об ответственности?
Головой она ударила его по лицу — чуть смазала, но он убрал руки, и Адель ринулась к сумке. Видимо, Кен поставил ей подножку, поскольку она упала на татами. Адель тут же перевернулась и приподнялась на локтях.
— Купил меня за картину? — она расхохоталась, утирая с брови кровь. Пружинисто вскочив на ноги, заняла боксерскую стойку. Поманила его, отвлекая внимание. Кен усмехнулся. Этого было достаточно, чтобы прыгнуть к стене, дернуть панель и сорвать меч, отбросив ножны. Оскорбление? Адель сверкнула глазами. Забыть благоговейный трепет, этикет, строго предписывающий, как держать катану и вынимать из ножен! — Ну же!
Адель размахнулась, круша бумажные фонарики. Кен подступил ближе, увернулся от тычка клинка и быстро ударил по ноге. Она рухнула на колено и не успела среагировать, как Кен больно стиснул запястье, и ее собственная рука, сжимающая причудливую рукоятку, стукнула подбородок. Голова Адель откинулась, затылком она почувствовала упругий татами, и меч угрожающе навис над ее горлом. Кену ничего не стоило чуть надавить…
— Вы, выращенные Гитлером ублюдки, не умеете думать. Вас не научили. Жить не научили, только пустоголово умирать!
— Японец должен бы уважать меня за пренебрежение к смерти, — зло прошептала Адель.
Кен легко вырвал у нее меч, повесил на место и, уходя, выключил свет. Адель лежала одна, не чувствуя, как жжет спину.
У подъезда ждал Ник. Подойдя к такси, Адель отдала ему вещи и повернула обратно к дому. Она нашла место, где разбился горшок, и подобрала искалеченное растение. Ее руки все еще дрожали. Она знала, что в ближайшей цветочной лавке купит земли и глиняный сосуд.
Через минуту опоясанный балконами дом исчез из виду, возможно, навсегда. Ник первым нарушил молчание.
— Угадай, кто мой любимый художник?