Эта мелкая пигалица даже не пытается скрыть своего презрения. В другое время я бы непременно удивился быстрому разгону от сожаления до ненависти в глазах, но не сейчас. Я чересчур зол. Нет, я в бешенстве от того, что эта мерзавка себе позволяет. Я слышал, что в обычных больницах медработники считают нормальным хамство пациентам, но самому сталкиваться с таким не доводилось. Я никогда не посещал подобных заведений. Из ее усмешки могу сделать вывод, что она знает – я не простой пациент. Похоже, именно этот факт вызвал в ней агрессию. Врачу отстегнули, а простым работникам ничего не перепало, вот и злится, хамит.
- Следи за речью, – цежу сквозь плотно сжатые зубы.
- Ох простите, барин, не угодила, – кланяется она. – Ничего что я не при параде, хлеб соль не принесла?
- Прекрати! – требую я, повысив голос.
- Как скажете, граф. Извольте переместиться на ложе, – рукой указывает на кушетку слева.
Девушка проходит мимо меня, кладет скрепленные листы на стол и уходит к той самой кушетке. Точнее, к аппарату, находившемуся на тумбе рядом с ней.
- Помощь нужна? – интересуется безэмоционально, стоя ко мне спиной. Она занята тем, что переключает кнопки, крутит какие-то регуляторы, поправляет провода.
«Помощь?!» - мысленно переспрашиваю я, вновь пройдясь по точеной фигурке взглядом. Быстро нахожу точку, в которой переломится эта тростинка, когда попытается перетащить рослого мужика с кресла на кушетку.
- Поживее. Мое время не безгранично, – поворачивает голову в сторону, будто так звук лучше до меня дойдет.
- Тебя вообще не учили уважению к людям?
- А здесь есть люди? – театрально вздергивает брови, разворачиваясь ко мне всем телом.
- По-твоему, инвалид – не человек?
- Инвалид?! – ее губы растягиваются в гадливой улыбочке. – Как прекрасно ты себя охарактеризовал. Рада, что ты это понимаешь.
В венах вскипает кровь. От высокой температуры горит лицо, сосуды в глазах лопаются. Стискиваю подлокотники кресла в пальцах, борюсь с желанием подъехать ближе, вытянуть руку и сжать горло кобры, чтобы из ее рта вместо мерзких слов вылетали только хрипы.
- Осталось усвоить еще кое-что, – продолжает напыщенная девица. – Подобные инвалиды ни у кого не вызывают уважения. Лизоблюды будут пресмыкаться, но уважать все равно не станут.
- Закрой рот! Ты кто такая, чтобы разговаривать со мной подобным образом! – взрываюсь я.
- Я-то как раз человек! Медсестра, к которой ты явился лечиться! – тоже повышает голос, в ее глазах без особого труда прослеживается высокомерие.
- Медсестричка! Ты даже не врач! Принеси, подай, убери!
- А ты даже не мужчина, а жалкое подобие! – не остается в долгу. – Отвали, не мешай, не беси!
Слова звучат громче хлесткой пощечины, бьют наотмашь. Ведь она права, я не мужчина. Все, что находится ниже пояса, я не чувствую. Но никто не давал ей права меня унижать. Дергаюсь и теряю остатки терпения, сдерживающего меня.
- Можно научиться ходить, говорить, но исправить мозги и вырастить серд… – успевает сказать девица, пока я мчусь к ней. На полуслове ее речь обрывается, моя рука лежит на тоненьком горле, сжимает его.
Резкая боль в плече заставляет разжать пальцы. Они сами разжимаются. Не задумываясь, тянусь левой рукой к правому плечу, но тут же ощущаю другую боль - в горле. Меня накрывает приступ кашля. В попытке вдохнуть склоняюсь, сиплю, кашляю, растираю горло. Из глаз выкатываются слезы. Их вызвал сильный кашель. Ощущение, будто это не я только что пытался задушить девчонку, а она меня. Я не понял, куда она нажала в первый раз, но удар в кадык осознал.
- Еще раз прикоснешься ко мне, убью! – шипит, словно дикая кошка. Фамилия ей подстать.
Я бы рад ответить, да пока не могу. Медсестра, силу и ловкость которой я сильно недооценил, обходит кресло и направляется к шкафу, стоявшему у стены. За то время, что я приходил в себя, она постелила на кушетку одноразовую пеленку, отладила прибор, принесла одеяло.