Год, проведенный в пределах ордена и жизни по его канонам, научил Габриэля не противоречить приказам Пачеко. Его слово решало, когда и где послушники будут проходить испытания.
Но как же Габриэль хотел не согласиться!
Морщины по обеим сторонам рта Пачеко углубились.
– Ты боишься этого испытания, Габриэль. Почему?
В первый раз ему захотелось, чтобы Фернан вмешался с какой-нибудь бредовой болтовней, но тот оценивал очередного раба, выставленного на аукцион. Габриэль сделал глубокий вдох и заставил напряженные мускулы расслабиться. Он закалял свою ложь, пока она не стала правдой.
– У меня нет страха, наставник.
– Тогда выбери кого-нибудь, – тихо сказал Пачеко. – Это довольно пугающе, я знаю, смотреть на море развращенных лиц и знать, что ты можешь сделать такой подарок только одному. Ты выбираешь?
Фернан качнулся назад на каблуках, его губы растянулись в идиотской улыбке.
– Я, например, выберу какого-нибудь ужасного бездельника. Нет смысла разрушать мои надежды из-за промаха.
Пачеко нахмурился.
– Ты примешь это испытание с совершенной искренностью или больше не вернешься в Уклее.
– И что тут такого страшного?
– Твой отец заявил, что ты больше не желанный гость ' в вашей фамильной усадьбе. С прошлой недели Уклее – твой единственный дом.
И без того бледное лицо Фернана стало белым как полотно. Он вытер рукавом выступивший на лбу пот.
– Ну тогда это значительно все меняет. – Он повернулся к людям в комнате и обратился к ним: – Есть здесь девственницы? Девственницы со склонностью к учению и молитвам? И, может быть, с элементарными хозяйственными навыками?
Габриэль потянул Фернана за рукав:
– Прекрати, идиот.
– Ничего не получается. Может, мне надо попробовать говорить на мосарабском?
– Тебе надо попробовать вести себя так, будто ты носишь на себе крест святого Иакова, – с явной угрозой проговорил Пачеко.
– Наставник, – сказал Габриэль, – что, если тот, кого я выберу, не захочет пойти с нами?
– Это аукцион рабов. Какой у них может быть выбор?
– Они станут собственностью ордена?
– Разумеется, – ответил Пачеко, пожимая плечами. – Габриэль, уж кому, как не тебе, знать, что это не обычный бордель. Выбирайте и давайте уже убираться отсюда. Теперь наши дела в Толедо завершены, и завтра мы возвращаемся в Уклее.
Фернан кивнул в сторону очередного мавра на платформе.
– Тогда я возьму вот этого. Он такой же бесполезный, как любой другой.
Пачеко вступил в торг и купил раба. Сгорбленный аукционер свел новую покупку по ступеням. Фернан осмотрел молодого человека с ног до головы, на его лице появилось презрительное отвращение.
– Сомневаюсь, что он хотя бы говорит по-кастильски.
– Можешь спросить его, – сказал Пачеко.
– О, это будет трудно.
Светлокожая женщина вышла вслед за аукционером в центр платформы – женщина, от которой у Габриэля перехватило дыхание. Несвязные звуки борделя притихли. Одетая в темно-синее платье, украшенное богатой вышивкой, она безмятежно обвела взглядом толпу покупателей. Никакое напряжение не сковывало ее. Никакая горечь не трогала улыбку на ее губах. Во всех смыслах она воплощала собой мир, который Габриэль еще должен был найти, эта женщина на грани рабства.
Она закрыла глаза и облизнула губы, ее голова запрокинулась. Распущенные волосы такого же красно-коричневого цвета, как спелые финики, протянулись до изящного изгиба ее талии. Габриэль представил, как запускает пальцы в эти шелковые пряди, притягивает ее к себе, наслаждается ее белой плотью. С пересохшим ртом он сглотнул, прогоняя образ, как безмятежность на ее лице сменяется желанием. Желанием к нему.
Быстрый взгляд подтвердил, что такое же животное желание отразилось на дюжине лиц вокруг. Фернан пожирал ее жадным похотливым взглядом.
– А могу я передумать? – спросил он.
Мускулы на руках Габриэля напряглись. Безымянная женщина вызывала больше мыслей о грехе, чем у него было за целый месяц. Вожделение. Зависть. Гнев. Он закрыл глаза, не дыша, но темные образы не оставили его в покое. Сжав кулаки так сильно, что ему показалось, вот-вот сломаются пальцы, он взмолился о силе – силе достаточной, чтобы сдерживать его темперамент до тех пор, пока она не уйдет, пока искушение не исчезнет.
Вдруг со стороны входа раздались крики и послышался лязг вытаскиваемых сабель. Все головы повернулись туда. Те же самые шестеро охранников материализовались из тени, преградив путь молодому человеку с черными вьющимися волосами. Покупатели попятились, суматошно толкая друг друга. Один ткнул Габриэля локтем в живот. Закричала женщина.
И то же самое сделал мужчина у двери.
– Ада!
Глава 2
Вошедший, не более чем едва оперившийся юнец, увернулся от угрожающих ему клинков – сначала подпрыгнув, а потом перекатившись. Он протиснулся между двумя стражниками и ускользнул, как рыба, из их рук. Повернувшись вокруг своей оси, он вытащил из ножен пару диковинных изогнутых сабель, парировал удар одного из стражников, зажав саблю противника меж двух своих клинков, и вывернул, швырнув гораздо более тяжелое оружие на землю.
Габриэль смотрел на происходящее с любопытством, восхищением и завистью. Он много лет не видел такой ловкости и природной грации во владении оружием; уж точно не с тех пор, как сам последний раз держал в руках клинок. Молодой, проворный и расчетливый, юноша практически танцевал среди нападавших, разоружая их, когда возможно, и выводя из строя.
Нуда, в этом было одно отличие. Габриэль никогда не колебался, прежде чем убить.
Клиенты борделя сбились в кучу, как овцы в загоне. Женщины кричали и прикрывали свои обнаженные тела. Только сейчас, при виде насилия, они вспомнили о скромности. Музыканты вжались в дальний альков, но продолжали играть, не обращая внимания на угрозу или, возможно, привычные к регулярному насилию и ежевечерним дебошам.
– Сюда, – сказал Пачеко, хватая раба Фернана за руку. – В сторону алькова. Там есть задняя дверь.
Надев капюшон, с разинутым ртом, но, слава Богу, молча, Фернан повиновался наставнику. Таща раба за руку, он принялся искать безопасный путь к выходу, но Габриэль не двигался.
Из тайных укрытий появилась еще горстка стражников. Противники явно превосходили юношу в числе, и ради чего? Почему? Ради рабыни?
Габриэль увидел, что она как вкопанная все еще стоит на платформе. Отчаянный крик юноши, проносящиеся по комнате волны насилия и страха не изменили безмятежного выражения ее лица. Она лениво подняла руку к низкой потолочной балке, это движение натянуло ее платье на груди. Улыбка тронула уголки ее губ, когда она поддела пальцем отслаивающийся кусок штукатурки.
– Габриэль, мы должны уйти. Это мой приказ.
Мрачное, как грозовая туча, лицо Пачеко не допускало возражений, но Габриэль все равно возразил:
– Этот парень один противостоит восьмерым.
– Даже не думай помогать ему. – Пачеко сощурился, краснея от гнева. – А сейчас делай то, что приказано, послушник.
Габриэль поднял упавший меч и встал на изготовку, чтобы помочь юноше, игнорируя приказ наставника. Он сжал пальцы на рукоятке и принял расслабленную позу. Вес оружия в руке был как возвращение домой, более родной, чем монашеское одеяние, которое он носил.
– У тебя есть ответственность, – сказал Пачеко, его голос уже лишился недавнего гнева. Теперь он был холодный. Угрожающий. – Ты дал клятву – не мне, а Господу.
Да. Одну из трех. Он должен воздерживаться от насилия.
Вторая клятва, послушание, тянула его руки вниз. Меч теперь стал в два раза тяжелее, а потом еще тяжелее, пока не упал из онемевших пальцев. Приглушенный лязг металла о земляной пол эхом отразился в его костях.
– Уходим сейчас же.
Пачеко потянул его за рукав.
На аукционной платформе странная девушка-рабыня вдруг взвизгнула. Удивление отразилось на ее безмятежном лице, когда какой-то мужчина схватил ее за талию. Габриэль узнал в нем одного из клиентов. Рабыня с сонными глазами рассмеялась, но, когда схвативший ее не отпустил, она стала вырываться из его цепких рук.