Двадцать метров, и до кустов столько же. Теперь не уйдут. Годиться...
- Огонь!
Выскакиваю из-за столба. ТТ зажат в двух руках, как в кино про гангстеров и полицейских. Удобно...
Два выстрела в секунду.
Три секунды.
Шесть пуль.
На четверых татей вполне...
Я не Клинт Иствуд, но на такой дистанции бью без промаха. Детская же, как в тире... В голове - пусто, внутри - холодная ярость, руки и глаза сами делают работу. Словно автомат бездушный.
Первую пулю посылаю в лысый атаманский лоб. Не попал, пуля вошла в левый глаз. Девятка... Тоже неплохо...
Вторая в мужика с пистолем, и следом еще одна для верности.
Еще, в другого парня с пистолем. С дублем, на всякий случай.
И еще одна в затылок самого умного, что рванул к кустам. Вот тут вышло в точечку, куда и хотел.
Мишени кончились.
Ох-ти ж...!? Я же в суматохе целиться забыл, просто наводил и стрелял. И ни разу не смазал... Во как!
В кустах качнулась ветка, и я отпрыгиваю обратно за столб.
- Сергей Саныч, не стрельни! То я, Гаврила! Тут еще один был. Спеленаю сейчас. А боле нет... Только ружья. Я выхожу, не стрельни часом...!
Тяжело опускаюсь на землю, прижавшись спиною к столбу. Разряжаю пистолет, патрон из патронника обратно в магазин, магазин на место. Руки ходят ходуном после адреналинового шторма. И действительно могу стрельнуть. В обойме теперь только два патрона.
Не забыть бы гильзы собрать...
Выжил...
А вот Грач - нет.
Я видел, как падают мертвые. Когда пуля в сердце. Там, на Дунае, насмотрелся до одури. Все. Нет больше нашего Айболита. Потерял Иван Михалыч побратима, а я - подчиненного и, ...да чего там - друга. Первая моя настоящая потеря в этом мире. Грустно.
И кто говорил, что кони понимают меньше людей? Вот и у меня слезы и у Мореты. Плачет... И есть по ком, лошадка, есть. Хороший человек умер... Другой гриву твоему жеребеночку стричь будет. Другой...
Надо встать. Я тут старший, мне и распоряжаться.
Заррраза...
Что ж ноги-то не держат. Так...
Вдохнул... Выдохнул...
Пошли, Серега. Тебя и мертвые и живые ждут.
Всё...
Ивана Федоровича хоронили на другой день. Домовину ему сбили дубовую, бабы полотном отбеленным выложили. По чести все сделали. Сельский батюшка отпевал. Старенький, седенький, а голос звонкий как у юноши.
Всем селом и хоронили.
Несли гроб мы вчетвером, я, наплевав, что барин и офицер, Гаврила, Иван Михайлович и Тимоха.
В головах могильного холмика, рядом с крестом посадил Перебыйнис куст калиновый. Осенняя посадка вышла, думаю, по весне примется хорошо. Старый обычай. Казачий...
И в домовину саблю не забыл побратиму положить. Трубку да табак, да кресало. Тоже по обычаю. Лицо вышитым ручником прикрыл, на глаза по золотому положил, чтобы было чем с перевозчиком расплатиться.
В дальний путь снаряжал не драгуна, а своего земляка с Украинской Подолии и побратима гайдаматского, крестьянского сына и внука казачьего полу-сотника, убитого в одном из бунтов. Стало быть - казака, хоть и в мундире драгунском.
После поминали, как водится.
Фельдфебель, тяжело поднявшись из-за стола, взял в руки чарку. Голос у него был глухой, он словно выталкивал слова из себя.
- Люди у Бога просят легкой да спокойной жизни, а вот друг мой того не просил. Просил лишь смерти достойной. И услышал его Господь. Погиб как воин, от горячей пули. Не больно приветлив был Иван, но сердце имел золотое. Пусть Господь ему дарует Царство Небесное, да пусть во всеблагой милости своей примет его, как душу праведную. Теперь он нам всем заступа перед Господом станет, потому как через много крови и грязи прошел мой друг и побратим, да так они к нему и не пристали. Чистым он перед Всевышним предстал. И дай нам Боже смерть не менее достойную, чем у него... - Перебыйнос выпил свою чарку и опустился на лавку, подперев голову рукой.
Я сидел подавленный. Не думал, что так привяжусь к этому мрачноватому и немногословному человеку. По-моему, я больше всех переживал его смерть. Хотя...
Ведь мы солдаты. И фельдфебель-ветеран это понимал как никто. Сегодня погиб Грач, а завтра можем и мы. Работа такая...
Так мне и сказал. Не именно такими словами, но где-то примерно так. Уже здорово выпивший но так и не захмелевший Перебыйнис старался в меру сил утешить, видя мое состояние. А может он себя утешал? Кто знает?
- Не журысь (не грусти), Сергей Александрович, ему теперь лучше чем нам. Не журысь... Помнить - помни, а в тоску не впадай. Много еще схоронить придется, коли такой путь себе в жизни выбрал.