Конечно, возникает вопрос, а откуда нам все это стало известно, если телефонной связи нет? Ну, связи нет, а сеть агентов - есть. И данные передаются как голубиной почтой, так и с помощью еврейской эстафеты. Подключили всех возможных агентов, и от де Санглена, и Закревского, и внешней разведки Сената, МИДа, и прочих служб, включая торговые и научные круги. Контрабандисты - само собой, в первых рядах, за мзду малую готовы служить любому кто платит. Они первыми и обнаружили беглеца, а дальше его просто вели, от агента к агенту.
Фролин больно щелкнул по носу армию, а армию в России в обиду давать не привыкли. Ему гаплык выходил по любому, вопрос только в том, что желательно этот гаплык сотворить до того как мразь начнет давать данные по армии. А то, что он хочет их дать лично Бонапарту, мы уже знали. Честолюбив зело, Степан Федорович. Стало быть, пока молчит. И французы его берегут пуще фарфоровой вазы династии Мин.
Но мы эту вазу кокнем - отвечаю.
Только глянуть в темнеющие от сдерживаемого гнева глаза молодого князя, если речь заходит о перебежчике, и все станет ясно. Тот еще ходит, но уже мертвец. Однозначно. Только бы дров раньше молодой не наломал. Хотя, не должен. Слово дал. Толику лично. А Виверру он уважал крепко.
Как-то во время одной из персональных тренировок, еще в самом начале, Толик с Сержем сцепились не в шутку. У молодого Трубецкого что-то перемкнуло, и он наехал на казака со всем своим дворянским превосходством и пренебрежением, на чисто французском наречии обзывая своего партнера по тренировке быдлом. В ответ получил на том же языке ответ, от которого легендарный парижский босяк Гаврош только бы восхищенно произнес 'О-ля-ля!'.
Петровский загиб на языке Вольтера, а в легионе и не такому можно было научиться, высказанный со всею пролетарской ненавистью Толиком контре Трубецкому, юного князя не остановил, а только раззадорил. Схватив саблю, полез на Виверру всерьез, но был обезоружен и отхлестан клинком плашмя ниже спины. И тогда князь полез в кулаки...
Почему Толик его не убил, осталось для меня загадкой. Наверное, потому, что тот уже избитый до полусмерти и совсем потерявший координацию, все равно, с упорством бультерьера, лез на своего противника, вернее уже полз, поскольку на ногах не держался.
Толик вылил на горячего парня ушат талой воды и сказал ему на том же французском в затуманенные болью глаза, что за такой базар в следующий раз князя грохнет на месте, а быдло стоит в стойле. А если тот офицер, а не сопля, пусть тренируется раза в три интенсивнее, тогда у него появится шанс расквитаться с обидчиком самому, а не вызывать солдат на помощь. Или слабо?
К счастью, эту сцену не видел никто, ее мне потом Толик рассказал, когда я пристал к нему - отчего он нянчится с князем? Кстати, бил он их сиятельство как Лелик из 'Бриллиантовой руки' - больно, но аккуратно, оттого, на видимых народу частях тела следов побоев потом не наблюдалось. Хм... Почти.
Так вот, экс-легионеру понравилось, что перед тем как лезть с кулаками, князь за плеть было ухватился. А потом, секунду подумав, бросил и пошел с голыми руками. А самое главное, как только смог подняться на ноги подошел к Виверре и, хоть и сквозь зубы, попросил прощения за несдержанность. А еще попросил научить его так драться, чтобы в один день он мог Толику с процентами вернуть долг.
Спецназу такой характер упертый пришелся по нраву. Он выставил ряд условий, на которые князь согласился, и свое согласие подтвердил дворянским словом. Вот с тех пор и постигает науку боевого мордобоя, а также прочие премудрости у бывшего спеца. Но, что интересно, если вначале князем двигала злость, то очень скоро она сменилась практическим интересом, а там и искренним уважением к своему наставнику.
Толик свое мнение князю не навязывал никогда, но всегда, когда тот спрашивал, растолковывал для чего то, да для чего это и почему, на его взгляд, надо делать так, а не иначе. При этом ссылался на таких авторитетов в философии, военной науке и науке управления, что в итоге молодой человек чего-то там в своей голове нафантазировал. По крайней мере, к Толику он обращался с тех пор подчеркнуто уважительно, а главное, как к человеку равному ему по статусу.