Ох-хо-хо... Как же я ее люблю... И не переложишь на другие плечи, все собственной ручкой, в смысле пером. Ну, своею рукою гусиным пером.
Положено так.
Правда, за эти полгода я здорово подтянулся во владении этом инструментом. Во-первых, бумажной работы в Русской армии всегда хватало для офицера - рапорты, приказы, сопроводительные и т.д. и т.п..
Во-вторых, я продолжал отчаянно плагиатить под своей фамилией и под парой псевдонимов, пересылая стихи своей эпохи в различные издания. А кроме того вел переписку с бароном Корфом, с Глебом и еще с несколькими, появившимися у меня здесь, друзьями. Ну, и в-третьих...
У меня самый настоящий почтовый роман. И для него совсем не нужен интернет. Бумага, перышко, чернила и много, много нежности. Пришлось подтянуть грамматику, чтобы перед своей женщиной не выглядеть неучем.
Анна Казимировна Сорокина, в девичестве Мирская, вдова русского офицера и внучка литвинского вельможи, почтила меня ответом на мое письмо.
Если честно, то это я ответил на ее послание. Мы, мужики, порою бываем отчаянными трусами, если вопрос касается настоящих чувств. Тут женщины куда решительнее нас. М-да...
Вот и я получил такую весточку в новогоднюю ночь. Как обухом по голове.
'Я Вам пишу - чего же боле...?', вы думаете, зря были написаны эти строки асом Пушкиным. В начале XIX века написать женщине первой не родственнику - это знаете ли. Ого-го...
В общем, я влип. Влип по полной и ни грамма не жалею. Та взаимная симпатия, возникшая между нами в мое краткосрочное посещение маетка Бражичи, и та страсть, которую я попытался задавить в зародыше не захотели быть забытыми. Не пожелали и все тут.
Я все понимал. Внучка одного из наиболее значимых вельмож Великой Литвы, которая к тому же обожглась на первом браке, не может быть партией простому и бедному русскому дворянину. Дед взял над ней весьма плотную опеку. Хоть род Горских и имеет весьма почтенные корни, но..., это как внучка Березовского и офицер пехоты Российской Армии. Не бывает...
А мне плевать. До получения в руки маленького листочка бумаги всего с одной строчкой текста я еще держался. А там - словно плотина рухнула...
Какие безумства я написал в своем первом послании Анне, я даже не припоминаю. Все как в тумане было. Я писал и писал, сажая кляксы и позабыв о фитах и ятях. Лист за листом. На бумагу выплескивались слова, которые я хранил глубоко в душе, чтобы никто... никогда... ни при каких...
Как сумел? - Не знаю.
Как посмел? - Не ведаю.
Но, на то и новогодняя ночь, что в нее возможны чудеса. Вот и я совершил маленькое чудо.
Когда кончилась бумага, а на столе лежала гора исписанных листов, я просто собрал их в кучу не перечитывая, запечатал, надписал адрес, кликнул хозяина дома, в котором проживал и отправил его на почту. А там уже и тройка запряженная стояла. И все...
Поздно стало, что-либо менять.
Месяц места себе не находил. Второй раз загнать чувство в подполье не выходило никак. Сопротивлялось с всею силой рвущейся весной из-под земли травы. Вроде и мягкая, а камни сдвигает и асфальт ломает.
Потом пришел ответ. Светлый, нежный и немного испуганный.
Оказалось, все то, что творилось со мной, было не безответно.
Вот такие пироги.
С тех пор и переписываемся. Аннушка, в одном из писем с легким юмором написала, что если буду хорошо себя вести, она даст мне перечитать мое первое к ней письмо.
Интересно, и чего такого я там написал? Ой, чувствую, доведется мне еще краснеть.
Ну, кажись, слегка отвлекся.
Генерал-лейтенант Засс мне передал пакет для командующего, поблагодарил за хорошую службу. Сказал, что порекомендует Михайлу Илларионовичу отметить меня как исполнительного и храброго офицера, о чем и сообщил в представлении от своего имени. Я поблагодарил, вскочил на Трофея и отправился в ставку.
Трофей - крупный серый конь ахалтекинских кровей.
Полукровка, по всей вероятности, поскольку при почти всех статях ахалтекинца несколько крупнее. В холке сантиметров на десять выше, ну и тяжелее, соответственно. Злющий зараза, но скакун - отменный и как боевой конь хорош. Из-под какого сипаха его взяли, не знаю, но мне коня презентовали мингрельские мушкетеры. Они и имя дали. Солдаты упорно именовали себя не пехотинцами, а мушкетерами. Классные ребята. А с Трофеем мы поладили. Оказалось, заговорить его на дружбу не труднее, чем Ворона, моего оставленного в Смоленске андалузца. Лошади очень четко улавливают нюансы настроения человека.