Считайте, семьсот верст до Хотина, дальше минуя Каменец-Подольский к Новоград-Волынскому, после на Мозырь, Бобруйск, Могилев, Оршу, а там и Витебск, а это еще тысяча сто или тысяча двести верст набирается. Не близкий свет.
Мне предоставлялся месяц отпуска без дороги, на 'обустройство семейных имущественных дел', согласно поданного еще зимой прошения. Начальство, перед тем как впрячь мое благородие в работу, решило дать передохнуть. А я что? Я - только 'за'.
Выходило так, что какой бы дорогой от Орши я не двигался, все равно мимо Бражичей не проеду. Из последнего письма я знал, что Анна сейчас там и ждет моего визита. О том, что я уже в пути уведомил ее письмом в день выезда. Все-таки почта движется раз в пять быстрее обычного путешественника.
Знаете, оказывается мы много потеряли, прекратив писать друг другу письма, ограничиваясь только телефонными звонками. Когда доверяешь свои мысли и чувства чистому бумажному листу, то есть время обдумать слова. Теперь я бы не посмеивался над письмами Сухова из 'Белого солнца пустыни', есть в этом нечто...
Даже слова не подберу. Душа, наверное, будет самое верное. Именно. Душа.
'...Вы не добивались моей любви; вы делали все, чтобы не привлечь мое внимание и не возбудить мое ответное чувство к Вам, Вы уехали и я хотела забыть Вас. И не смогла...
Это безумие, но я все время думала только о Вас. Я была в отчаянье, поскольку дала себе зарок никогда не любить более. Вы же мучили меня той благостной мукой, что зовется странным словом - любовь. Я даже, презрев условности, допустила непростительную слабость и сама написала Вам.
Возможно, со временем, я бы, в конце концов, заставила себя забыть Вас, но сегодня мне доставили пакет с вашим посланием. От бумаги шел запах пороха и льняного масла - вечных спутников военного человека, ухаживающего за оружием. Мне знаком этот запах. Строки, написанные торопливой рукой, едва угадывались под кляксами чернил. Слова пытались обогнать друг друга, теряя буквы. Друг мой, это письмо писалось не пером, а измученной одиночеством и разорванной душою безумно влюбленного человека. Как страшно и сладко было осознавать, что предметом этой бури чувств являюсь я. Еще страшнее было оттого, что в моей душе находили отклик ответные чувства. Господь в безмерной милости своей даровал мне возможность любить и быть любимой ...'
'...Я написала Ваш портрет. По памяти. Вы приснился мне сегодня, в огне и дыму сраженья раненый и усталый. Вы не можете вообразить, что это за минута была для меня. Я тянулась перевязать Ваши раны, но сон не пускал. Как я страдала...
Вы увидели меня и улыбнулись. О, в эту минуту я была благодарна провидению, которое дало мне возможность увидеть эту улыбку и после изобразила так похоже Ваше лицо и выражение! Я обрела частичку Вашей души только для себя. Я никогда не покажу вам этот листок...'
Строки из самого первого и последнего из пришедших на мой адрес писем от Анны, я перечитывал в который раз, хоть и знал их наизусть. Их было не так уж много этих листочков-конвертиков, меньше, чем пальцев на обеих руках. Они бережно хранились в кожаном бумажнике под мундирной подкладкой и были всегда со мной.
Я не знал, как в дальнейшем сложится моя жизнь, но без Анны ее уже не представлял. После того, как она ответила на мое безумное новогоднее послание и призналась в ответном чувстве, я твердо решил не отступать и не отдавать ее никому и ничему. Ни людям, ни обстоятельствам. Как? Не знаю пока.
Может - добиться у Зигмунда Мирского, ее деда и опекуна разрешения на брак с внучкой, а может - просто украсть свою женщину, на манер первых римлян. Решу еще.
Прежде не было времени думать о нашем будущем, служба и война забирали всего меня без остатка. Но вот теперь в дальней дороге времени поразмыслить об этом более чем достаточно. Не меньше месяца добираться. Если дороги развезет, тогда больше 50 верст в день не одолеем никак. Будет сухо - дней за двадцать пять доберемся, ведь больше 70 верст в день проезжать не станем. Лошадей жалко. И вообще, лучше ориентироваться на большую цифру. С запасом.
Военная дорога до Хотина держала нас в постоянном напряжении. Пошаливали и кучки мародеров из местных, и гайдуки, и дезертиры, а мы с нашим скарбом являлись добычей лакомой. Но - обошлось.
По-видимому, вид четверых вооруженных до зубов путешественников перевешивал желание местных Робин Гудов обогатиться за наш счет. Кроме того тутошний народ усвоил накрепко, что нападение на русского офицера безнаказанным не останется. Были прецеденты... Отряды карателей из егерей и армейских жандармов в течение недели находили виновников и вешали вдоль дороги и их самих, и их семьи. Методы поисков отличались жесткостью военного времени. Были и заложники, и сожженные хаты, и допросы с пристрастием. Жестоко? Возможно. Но, это - война. Со своими твердыми правилами.