– Опять кошмары? – мирно спросила она.
– Да.
Он встал на ноги.
Она смотрела, как он ходит по комнате.
– Куда-то собираешься?
– Хочу еще раз переговорить со служанкой Александри Соваж.
Геро оперлась на локоть.
– В такое время?
– Солнце уже почти взошло.
– Девлин…
Он повернулся к ней.
– Когда ты встречался с Александри Соваж раньше, в Португалии… она что, была твоей любовницей?
Себастьян пристроился рядом с женой на колени, накренив перину, и твердо встретил вопрошающий взгляд.
– Нет. Там я убил ее любовника.
– Почему?
– Потому что иначе он убил бы меня.
– Тогда она не может винить тебя за это.
– Если бы она убила меня, даже защищаясь, ты бы винила ее за это?
Геро даже не моргнула.
– Да. Конечно.
* * * * * * * *
Вторник, 26 января
Холодный утренний воздух пах угольным дымом, свежим конским навозом и жареными кофейными зернами. Себастьян протискивался через раннюю толчею подмастерьев, лоточников, а также женщин, укутанных в теплые шали, с рыночными корзинами в руках. Дыхание срывалось с губ белыми облачками. Тяжелые серые тучи нависали над городом, заслоняя слабый свет восходящего солнца и обещая разразиться метелью или колючей снежной крупой.
Когда Себастьян пересекал площадь по направлению к дому Алекси, одна из женщин, которых он недавно расспрашивал, уличная торговка, окликнула его из-за прилавка.
– Она уже вернулась, знаете ли.
Он остановился возле ларька, теплый запах пирогов с угрем поднимался из лотка у него под носом.
– Вы про мадам Соваж?
– Ну да. Вернулась докторша только прошлым вечером, так-то. Прям в висок ее крепко приложили, аккурат вот сюда… – торговка, склонив голову, рукой в заштопанной шерстяной перчатке тронула спутанные седые волосы над ухом. – Говорит, будто не знает, кто это с ней сделал, но мы-то все знаем.
– Да? И кто же?
– Столяр Баллок! Вот кто. Любому дураку ясно, что…
– Вы имеете в виду мужчину, который обвиняет мадам Соваж в смерти своего брата?
– Точно.
– Но каким образом она может быть виновата, раз тот умер от тюремной лихорадки?
– Так это ж по ее слову Авеля Баллока засадили в тюрьму за убийство, значится, виновата.
– За убийство кого?
– Его собственной жены, вот кого. Мэтти ее звали. Врать не стану, ангелом она не была, языком с любого могла шкуру спустить да и джином будь здоров накачивалась, ловите, о чем я? Но какая женщина не зальет глаза, если должна мириться с мужиком навроде Авеля Баллока?
– И что случилось? – спросил Себастьян.
– Пришла однажды Мэтти к докторше, ночью дело было, то ли три, то ли четыре недели назад. На вид хуже некуда: оба глаза с фингалами, губы разбиты, так отметелена, что едва идет. Докторша-то у ней последнюю малышку принимала, потому-то, думаю, Мэтти в крайности к мадаме и обратилась. Сказала, мол, с лесенки свалилась, но любой дурак с одного взгляда понял бы, что ее мужик кулаками отмолотил. И к тому же пнул прямо в живот. Докторша сделала все, что могла, но не все можно поправить. Померла наша Мэтти. Что-то у ней внутри порвалось.
– Дознание проводилось?
– Ну да. Только там братья Баллок в один голос поклялись, что она с лесенки упала. И хотя немало людей слышали как Мэтти караул кричала и как Абель ее метелил, они слишком боялись, чтобы сделать шаг вперед да всю правду рассказать.
– Боялись братьев Баллок, верно?
Торговка понизила голос и наклонилась к Себастьяну, так выпучив глаза, что показались полоски белков вокруг серой радужки.
– Мэтти-то была не первой, а уже второй, кого они прикончили.
– И что случилось дальше?
– А дальше мадам Соваж вышла вперед. И сказала, мол, нет никаких сомнений, что Мэтти забили смертным боем, и что сама Мэтти, испуская последний вздох, назвала своим убийцею мужа.
– И коронер поверил?
– Да она так убедительно говорила, что кто хошь поверил бы. Вот Авеля и засадили в Ньюгейт, чтобы потом судить. И не за причинение смерти по неосторожности, а за самое настоящее убийство.
– Так он умер от тюремной лихорадки до того, как попал на суд? – спросил Себастьян, откинув голову назад, чтобы рассмотреть мансардные окна под голландской крышей углового дома.
– Точно. И с тех пор Самсон Баллок твердит всем и каждому, кто согласен слушать, что заставит докторшу заплатить. Говорит… – торговка замолчала, разинув рот, когда низкий грохот прокатился по всей площади.