«Какая я испорченная!» — Одернула она себя. И вежливо отказалась.
Ада тоже не захотела. И он довел до комнаты сестру, поцеловал в обе щеки, толкнул тяжелую дверь
— Всем сладких снов, - тускло улыбнулась Ада.
Адам привел Машу к двери, поцеловал руку, сказал,
— Мне жаль, что это произошло в вашем присутствии и это вас так расстроило, Мэри!
Маша улыбнулась ему нежно,
— Вы так энергично действовали, Адам! Мне с вами ничего не страшно!
Он просиял и открыл перед ней дверь. Тогда она поцеловала его. Щека была ледяная, шершавая. Очень мужская.
Она вошла в комнату, подошла к камину, согреть руки. Тигренок спал, раскинувшись, показывая белое пузо.
— И что там? — спросила кровать.
Огонь от камина плясал на барельефах, грации жеманничали, не принимая яблоко раздора.
Маше не хотелось выплывать из романтических видений, что закружились в голове от прикосновения к мужской щеке. Но мебель нужно было успокоить.
— Батлера и Луизу съели термиты, — сказала она и все, кроме двери, ахнули. «Вот это я успокоила! Интересно, они плакать умеют?» — подумала она. Нет, наверное. Деревяшки!
— Что — две комнаты отъели? А мебель? — поинтересовалось кресло.
— Мебель в труху, — принялась она успокаивать дальше,
— А комнату одну отъели, Батлер и Луиза спали вместе.
Ахнуло только кресло, кровать хихикнула, а дверь, как всегда, выдала банальность,
— Любовь — союз двух сердец!
— Блуд! — фыркнуло кресло. Кровать не стала спорить.
И Маша рассказала, какой новый стройматериал придумала. Кровать и кресло молчали. Потом кресло сказало раздумчиво,
— Ну да, так можно принести пользу даже после смерти.
— Ох да плевать мне, что будет после моей смерти, — фыркнула раздраженно кровать.
А дверь сказала,
— После меня — хоть потоп.
До Маши дошло, что ее строительный материал, это останки мебели. Ей стало неловко. «Что-то я ляп за ляпом допускаю». И она решила перевести разговор на другое.
— А у Ады есть муж?
Кровать хмыкнула,
— Ой, да можно подумать, тебя интересует Ада. У Адама нет жены, если ты об этом.
— Умники, — буркнула Маша.
Руки, наконец, согрелись и она пошла на лежанку, подтянула поближе толстого и мягкого тигренка, укуталась в нежный мех одеял,
— Всем спокойной ночи!
— И тебе, — несколько разочарованно протянули кровать и кресло, видимо, хотели еще поболтать. А дверь сказала,
— Здоровый сон — залог бодрого утра.
Маша еще немного подумала про Адама. Мысленно потерла ручки, улыбнулась про себя. «Как она его уместно похвалила. А им же только это и надо. Чтоб их хвалили».
Постепенно от нежного Адама мысли перешли к Ромке, к его жилистым рукам, телу без единого грамма жира. И не потому что потел в тренажерке. А выживал в местах не столь отдаленных.
Она еще попредставляла его острые глаза, и, когда тоска подползла к сердцу и захотелось его увидеть вот, прямо сейчас, вспомнила, как он ушел с кем-то переговариваться в кухню, думая, что она спит.
«Вот и пошел он вон», — сказала она себе, уткнула нос в тигренка и уснула.
Проснулась от какого-то звука. Тигренок зевал. Маша спустила его на пол и он тут же напрудил лужу. Главное — не на одеяла.
«Интересно, кого можно позвать, Батлера-то нет». У нее не было особых переживаний по поводу смерти слуг. Это и понятно, Батлер же не катал ее, маленькую, на санках, а Луиза не угощала хлебом со сметаной.
«Я хочу есть»! Режим давал о себе знать. Это значит, что сейчас 9 часов, время ее завтрака. Да. Придется приноравливаться к здешнему распорядку. Может, попросить для себя отдельную диету, раз в три часа?
Тигренок, цокая по полу когтями, подошел к камину, фыркнул на огонь, тлеющий за чугунной решеткой. Маша наблюдала за ним, неспешно размышляя.
У нее к семье прекрасных беловолосых Ады и Адама оставался один вопрос — за кого они ее приняли? Нужно это выяснить. Даже, если это вызовет у них неприятные чувства. Они-де, приняли ее радушно, потому что сочувствовали ей, котенка-тигренка принесли для защиты. А она на самом деле совсем не заслуживает сочувствия.
Да, этот вопрос нужно решить сегодня же. Чем дольше тянуть, тем трудней будет объяснять.
Твердо решив сегодня все узнать у Ады, она поискала колокольчик, вытащила его из складок меха и стала вытряхивать из него серебряный звон,