—Ужас какой! — Воскликнула Ада, всплеснув руками, так, что кружева на рукавах взлетели и улеглись неровными складками. Потом подумала и сказала,
— Теоретически ты можешь быть любовницей моего мужа. Просто не помнишь. Иначе, почему оказалась на нашей дороге, а не где-то в другом месте?
Маша пожала плечами. Быть любовницей мужа Ады было дико и нелепо, и это еще мягко сказано. Но, похоже, здесь наблюдалась та же местная особенность, как с благодарностью тем, кто сделал добро.
Они пошли дальше, задумчивая Ада и озадаченная, шокированная Маша. Она хотела было спросить, как Ада относится к любовницам мужа, чтобы сразу понять, к чему готовиться. Но не решалась.
Впрочем, судя по всему, неплохо относится. Ни малейшей неприязни Маша не заметила. Ее одели, накормили, обогрели. Но почему? Ох, как тут все сложно!
Когда они почти подходили к лестнице, открылась дверь спальни Адама и вышел он, в светло-сером камзоле и жилете из черной норки. Белое жабо под подбородком схвачено брошью с плоским черным камнем. Изящные руки под кружевными манжетами. Он улыбнулся сестре, потом перевел глаза на Машу и вспыхнул от смущения.
«Опачки», — подумала она, — «похоже, поцелуй в щечку для него — событие».
Адам согнул руки в локтях, приглашая их обеих ухватиться, и повел вниз по лестнице, бережно придерживая ту и другую. От него едва слышно пахло духами и хищником.
Видимо, здесь не слишком умели выделывать шкуры — запах зверя присутствовал везде. Так пахли не только тигрята, но и одеяла на кровати, шубы, муфточка, где лежал машин смартфон.
Маша, беря пример с Ады, приподняла подол, чтобы удобно было спускаться. И отметила, что это — прелестный жест, утонченный и женственный, выгодно показывающий ее аристократичную кисть.
«Нужно забацать фотосессию в средневековых нарядах, когда вернусь», — подумала она. И спохватилась: «Еще вернуться надо. Ой-ей-ей!»
Их платья шуршали, Маша в кроссовках шла мягко, почти неслышно. Ада отстукивала каблучками по мрамору лестницы что-то залихватское, у нее явно повысилось настроение, когда узнала, что Маша — не любовница ее мужа. Адам ступал тихо и уверенно, поглядывая ну ту и другую, чуть склонив голову с белыми локонами.
Узкие окна лили свет в зал не слишком щедро. Но, благодаря им, стали видны подробности, скрытые ночью, когда она только что попала сюда, и зал освещался неяркими факелами.
В четырех здоровенных каминах с чугунными решетками горел уголь, доносилось едва слышное шипение. Пламя мерцало, иногда вспыхивали оранжевые язычки, слышалось, как прогоревший уголь периодически падает в поддувало.
Решетки каминов, украшенные фигурной позолоченной ковкой, изображали четыре времени года.
На летней решетке в середине композиции сияло солнце, лучи расходились от золотого круга в разные стороны, они будто падали на цветки подсолнуха, с черными тонкими решеточками в середине и массивными золотыми листьями.
Решетка весны изображена была в виде веток яблони, зимняя состояла из вычурных снежинок, осенняя — из кленовых листьев.
Камины придавали залу праздничный вид, ночью все изящество решеток терялось в темноте.
Длинный стол стоял на массивных львиных лапах, на них свешивались кружева парчовой скатерти. На одной из стен висел двухметровый портрет. Глянув на него, Маша мысленно ахнула. Настолько он диссонировал с белокурыми красивыми людьми, живущими в этом замке. Вчера она сидела спиной, потому картину не заметила.
На портрете, вставленном в золоченую раму, стоял, скрестив руки на груди, человек с круглой лобастой головой, глазами навыкате, перебитым носом, бесформенными, будто много раз вбитыми в лицо и потому расплющенными губами. На голове топорщились остатки растительности. Камзол, расшитый золотом и серебром, подчеркивал уродливость человека. Рядом стояло кресло. И при взгляде на него становилось понятно, что изображенный на портрете — очень высокий. Кресло казалось игрушечным по сравнению с ним. Художник, видимо, сохранил пропорции и реалистичность. Человек на картине был странным и очень неприятным.
Маша уставилась на портрет.
— Это Великан, — с непонятным вздохом сказала Ада.
— Это великий лидер современности, — сказал Адам, покосившись на слуг, накрывающих стол.
Маша глянула на него удивленно. Ей так нравились брат и сестра своей искренностью, добротой, простодушием. А в словах Адама сквозило некое лицемерие. «Они боятся великана», —подумала она. «Интересно, почему? А, ну да, он же юношей ест!»
На столах дымилась овсянка в серебряных тарелках. В ней желтыми лужицами расплывалось сливочное масло. На середине стола высился керамический кофейник, вставленный в меховой чехол, из носика шел пар. Запах хорошего кофе разливался по залу, щекотал ноздри.