Она доковыряла невкусное желе, улыбнулась официанту, покрасневшему от ее вежливой улыбки.
В ювелирный не поехала, уже не успевала. Заехала в магазин одежды, где почувствовала себя любимой королевой, когда продавщицы, шурша крыльями, таскали ей в примерочную одежду, что она выбрала, не глядя на ценники. Купила бриджики, стильные и отлично сидящие на ее красивой попке.
У нее уже давно не было того чувства эйфории, что накрывало в начале популярности. Узнавание на улицах и всюду, где она появлялась, стало надоедать и даже раздражать. В сумочке, в изящном футляре у Маши всегда лежала ручка, конечно, с золотым пером, чтобы расписываться на том, что ей подсовывали фаны.
Ее автограф красовался на билетах в театр и двадцати долларовых купюрах, на талонах к стоматологу и зачетках, на журналах и манжетах рубашек.
Выйдя из магазина и забросив ярко-алый пакет с бриджами на заднее сидение, она завела машину и с улыбкой вспомнила, как однажды молодой человек подставил ей для автографа накачанную грудь, скалясь великолепными зубами. Тут ее Паркер оказался бессильным, подпись она поставила шариковой ручкой, нарисовав еще и цветочек. Что вызвало у окружающих полный восторг и оглушающее щелканье смартфонов. Этот примитивный цветочек на мужской груди потом месяц постили в разных ракурсах под ее фотками в Известной Социальной Сети, приобщаясь к славе.
Вынырнув из воспоминаний о сегодняшнем утре и стараясь не думать о том, что было ночью, Маша устало улыбнулась оператору,
— Я отдохну чуток, кофейку попью. Потом глазки засияют, обещаю.
Он ободряюще улыбнулся, ушел курить на балкон. А Маша налила себе из кофемашины, сияющей никелированными боками в углу студии, и устроилась на белом диване с изящной чашечкой.
Из нее шел ароматный пар, Маша вдохнула его расширенными ноздрями, уставилась в широченное окно. Отсюда открывался шикарный вид на город.
Маша прихлебывала кофе, и внутри становилось тепло, а плакать все равно хотелось.
Ее жизнь казалась со стороны увлекательной сказкой. И никто из восторженных мальчиков и девочек не мог представить, насколько аскетичную жизнь она ведет. Как придирчиво щиплет атласную кожу на боках, прикидывая, не появился ли жирок. Как питается по часам и потеет в тренажерке. Пьет по таймеру нужный объем воды. Вовремя ложится и рано встает. Позволяет себе алкоголь раз в год, не более одного бокала шампанского в новогоднюю ночь.
Дни были заняты поддержанием формы, подписанием договоров, вдумчивой едой, массажистом, визажистом, парикмахером, прочей суетой...
Зазвонил телефон, вырвав ее из размышлений, Маша не сразу его нашла, белый, тот сливался с кожей дивана. Палец прикоснулся к зеленой трубочке на экране, послышался голос ее контент-менеджера,
— И где у нас случилось, Мария?
— А с чего взял, что случилось?
— А я знаю? Вот шо-то захотелось позвонить.
Да, она окружена сплошными эмпатами. Тут Вася, там Илюша. А еще говорят, мужики бесчувственные.
Иногда ее контент-менеджер вот так звонил, шут его знает, зачем. Может, чтоб она о нем не забывала и вовремя деньги платила? Хотя не замечала она в нем алчности, просто настроение машино сегодня такое, обо всех плохо думается...
— У меня съемка, Илюша. Ты по делу?
— Неа, я по тундре, по железной дороге...
— Да ну тебя.
— Слушай, я тут похабщину запостил на твоей странице, для эксперимента.
— Смешную хоть?
— Обижаешь!
— И?
— А как ты думаешь?
— Целый миллион подписчиков разочаровался в моем моральном облике и отписался?
— Пятьсот подписалось в течение первых десяти минут. И вот теперь сомнения тяготят меня — не постить ли похабщину чаще?
— Ну ты ж аккаунт в помойку не превращай, держи марку. Похабники — не моя целевая аудитория.
— Думаешь?
— Ну, не знаю…
— То-то, давай буду раз в неделю постить смешную хрень с перчиком. Пипл-то хавает, подписота растет. Не Канта же им цитировать.
— Раз в две недели, неча потакать низменным инстинктам.
— Как скажешь, крошка! — хихикнул он, и добавил,
— Строгих нравов вы, мадам.
— Если бы.
— Хотите об этом поговорить? — произнес он голосом профессионального психолога.
— Да пока не о чем.
Она с Илюшей время от времени таки- откровенничала. Покупала хороший коньяк, ехала в его берлогу. Ей нравилось, что его глаза за толстыми стеклами очков зажигаются неподдельной радостью, когда он дверь ей открывает.