— Я подумаю, — Арна улыбнулась. Ее охватило странное чувство спокойствия и уверенности в правильности происходящего. Теперь все было позади… ну, по крайней мере, на этот раз.
— Вот и хорошо. А теперь тебе нужно возвращаться.
— Я понимаю… Раадан, скажи — я опять не буду помнить о нашем разговоре?
— Пока что — увы, да. Потом — возможно… — Творец грустно улыбнулся. — Ладно, котенок, иди… и будь осторожна. Помни, что я люблю тебя.
Он разжал объятия, и отступил на шаг. Спустя мгновение все вокруг погрузилось во мрак, и Арна осталась в этом мраке одна.
Выждав несколько секунд, девушка закрыла уже невидящие глаза, и вслушалась в собственные ощущения, затем — в пространство вокруг нее. Она думала об Орогриме, об Эстисе, о Талеанисе, о Гундольфе, обо всех тех, кто успел стать ей дорог. О том, что из-за того, что она умирает, им очень больно. О том, что случится, если она не сможет вернуться. И, через длившееся вечность мгновение, Арна почувствовала, как в глубине ее души рождается нестерпимое, невыносимое, непреодолимое желание жить ! Тонкая серебряная нить, вьющаяся из ее любви, из ее души и ее крови, из желаний, мечтаний, стремлений, из тоски по близким, эта нить оплела все ее существо, и устремилась куда-то в сторону.
Танаа ничего не оставалось, кроме как последовать за серебряной путеводной звездочкой, горящей впереди.
Сперва по обнаженным нервам полоснуло дикой болью всепоглощающее отчаяние Орогрима. Потом — безнадежная тоска Эстиса, и его давящее чувство вины. На этом фоне странно было чувствовать железную уверенность Гундольфа, и его непонимание и отрицание факта смерти Арны. Считав же глухую обреченность Талеаниса, Танаа уже сама почувствовала себя бесконечно виноватой.
— Я не верю, что она не вернется! — горячо говорил Грифон, замерший между кроватью и лекарем. — Я видел, кто она, и кем она должна стать! Она просто не может умереть!
Эстис молчал, глядя в пол. Орогрим не сводил взгляда с рыцаря — Гундольф был единственным, кто давал ему надежду. Мантикора, почти невидимый в тени, мрачно теребил рукоять бесполезного сейчас меча.
Наконец, граф понял, что дальше хранить молчание уже нельзя.
— Гундольф, я надеюсь, вы не думаете, что я не хочу, чтобы Арна жила? — риторически поинтересовался он, и продолжил, не давая возмущенному рыцарю ответить. — Я хочу этого всей душой, и, клянусь честью, я бы многое ради этого отдал. Больше того, я прекрасно осознаю, что сам виновен в том, что с ней случилось… но у меня надежды уже не осталось. Поэтому…
— Надежда есть всегда, — прозвучал тихий голос, мгновенно оборвав Эстиса на полуслове. Арна с трудом приподнялась на локте. — Простите, что меня не было так долго. Я сама не знала, смогу ли вернуться…и надо ли вообще возвращаться.
— Я же говорил, — удовлетворенно выдохнул Гундольф. Орогрим просто развернулся к сестре, медленно опустился на пол возле кровати, взял в руки ее ладонь, и все так же молча прижался к ней щекой. По лицу орка чуть ли не в первый раз в жизни катились слезы облегчения.
Глава XVII — Затишье перед бурей
Поздним вечером к западным воротам Мидиграда подъехали трое путников в дорожных плащах, покрытых слоем пыли. Керин Райки, дежуривший в тот вечер на воротах, поморщился — как же ему надоели эти оборванцы, ищущие приключений, богатства и славы в его родном городе! Керин родился и вырос в стенах Мидиграда, и обладал тем презрительным отношением к приезжим, какое бывает только у коренных жителей крупных городов, особенно — столиц.
Неприязненно покосившись на четверых имперских гвардейцев, которые по личному приказу самого Императора торчали на воротах уже десятый день, сменяясь дважды в сутки, Керин неторопливой походкой направился к остановившим коней путникам. Он второй раз в жизни заступил на дежурство, как старший смены, и невероятно этим гордился — а как же, в двадцать два года он уже был удостоен такой чести! Того и гляди, годам к тридцати удастся дослужиться до начальника поста — тогда о старости можно не думать, жалования, а потом и пенсии хватит на безбедную жизнь до самой смерти.
— Документы, — грубо потребовал стражник.
Высокий всадник, державшийся чуть впереди остальных, протянул Керину несколько свернутых в свиток листов, перевязанных лентой.
— Вот, — глухо раздалось из-под капюшона.
— Лица покажите, — Райки принялся возиться с лентой. — Вот что вас всех несет в столицу, сидели бы в своих деревнях… так нет, приключений хочется…
Он осекся на полуслове, и чуть не выронил бумаги в пыль.
Первый же лист, который оказался в его руках, свидетельствовал о том, что Керин только что очень грубо нахамил пожалованному дворянину, имеющему постоянное мидиградское гражданство.
— Я не расслышал, что вы только что сказали? — насмешливо поинтересовался виконт де Вайл, отбрасывая на спину капюшон.
— Э-э-э… Ничего. Простите, сударь, я немного… обознался. Да, обознался! Простите… Проезжайте… — пролепетал несчастный стражник, осознав, что его сейчас могут… нет, не убить, конечно — но пожаловаться его начальству, и Райки в один момент вылетит со столь перспективной должности.
Что- то резануло взгляд. Керин на миг перевел взгляд на лицо виконта, потом на его спутников — беловолосого эльфа и бородатого варвара с Севера. И побледнел еще сильнее.
— В чем дело? — поинтересовался тем временем де Вайл.
— Э-э-э… Да почти ни в чем… Господа, если вас не затруднит, пожалуйста, подождите буквально одну минуту… мне нужно записать ваши имена… — через секунду он уже скрылся в сторожке.
— Они на воротах! Все трое! Эльф, варвар, и черноволосый человек! Все подходят под описание! — выпалил он, едва подбежав к гвардейцам. Те мгновенно встали, и направились к выходу.
— Ох, не нравится мне все это, — пробурчал Рагдар, провожая стражника взглядом. — Сперва нахамил, потом извинился, потом еще перепугался чего-то, и в сторожку кинулся… Вега, ты уверен, что нам стоило так нагло переться прямо в столицу?
— То, что он нахамил, а потом испугался и начал извиняться — это как раз объяснимо, — вместо даргела ответил Ким. — Сперва он принял нас за бродяг, ищущих денег или приключений — сомневаюсь, что он мог оценить, сколько стоят наши лошади, а в остальном мы именно как бродяги и выглядим. Потом прочитал документы Веги, понял, что оскорбил дворянина, испугался, и принялся лебезить. А вот то, что он так умчался, да еще и попросив нас подождать — это и правда подозрительно.
— Более чем. Смотрите, — следователь кивнул в сторону сторожки, из которой быстро выходили четверо гвардейцев, судя по нашивкам — Его Императорского Величества личной Гвардии. — Бьюсь об заклад, они по нашу душу.
— Будем драться, или драпать? — спокойно поинтересовался варвар. Де Вайл покачал головой.
— У нас и так достаточно неприятностей, чтобы усугублять их еще и дракой или сопротивлением гвардейцам Императора. Сперва узнаем, что им от нас надо — сомневаюсь, что нас сразу поволокут на эшафот — а там посмотрим.
Тем временем гвардейцы приблизились. Их капитан, державший в одной руке документы друзей, обратился к путникам:
— Вы — господа де Вайл, ан Илленмиль, и Рагдар? — вежливо спросил гвардеец.
— Да, капитан. В чем дело? — голос Веги был абсолютно спокоен.
— Господа Рагдар, ан Илленмиль — возьмите свои документы, вы можете ехать. Виконт де Вайл, будьте добры спешиться, и отдать свое оружие. Вы арестованы.
— Могу я взглянуть на постановление об аресте? — не меняя тона, спросил даргел, жестом останавливая уже готовых схватиться за оружие друзей.
— Конечно. Пожалуйста, — капитан протянул следователю бумагу.
Быстро пробежав взглядом по строчкам, Вега усмехнулся.
— Приказ подписан самим Императором, — ни к кому не обращаясь, заметил он.
— Верно. Распоряжение мною получено лично от Его Величества, — в голосе гвардейца звучала тщательно скрываемая нервозность.