Секретарь судьи, наивно полагая, что таким обязан быть всякий человек, занимающий высокое положение, принимал эти добродетели и порядочность как нечто само собой разумеющееся. Он веровал, что судья должен заслуживать уважение, с каким на него смотрели люди, не частично, а во всем. Юному Россу не нравилось растущее в нем убеждение, что он мог бы порассказать (хотя, конечно, никогда этого не сделает!), если бы захотел (но он не хотел!) о судье Шлихтере «много чего».
В этом с ним вполне согласилась бы чопорная, лелеющая свою благочинность община. Старик Шлихтер усердно посещал церковь, был одним из столпов своего прихода и даже публично продемонстрировал несгибаемую принципиальность, благочестие и праведный образ мыслей, наотрез отказавшись выслушать показания свидетеля, который, когда ему предложили поклясться на Библии, с презрением объявил, что это полная чушь и он не верит ни в Бога, ни в загробную жизнь.
Но, слушая мнения, которые судья Шлихтер высказывал в частных разговорах, вы убеждались, что в целом он вполне разделяет такую точку зрения. Любимые цитаты судьи черпались из Библии, многие другие словно бы тоже постулировали Творца и жизнь вечную, но для себя судья Шлихтер в лучшем случае оставлял все эти вопросы открытыми. Казалось, он считал основные христианские догмы совместимыми с истиной и логикой, но в доктрины лютеранства, которые публично исповедовал по воскресеньям, как и в доктрины любой другой церкви, он категорически не верил. А только делал вид, будто верит.
Узнав об этом неверии, община, вероятно, не просто ужаснулась бы, но уже нисколько не удивилась бы, проведав, что судья в своем обмане заходит даже дальше. Ведь он, кроме того, делал вид, будто не употребляет алкогольные напитки. А в глубине его сейфа прятались бутылки с тем, что судья именовал «бальзамом здоровья» — возможно, открещиваясь таким способом от «выпивки» или «спиртного». Он любил опрокинуть рюмочку либо в одиночестве, либо с двумя-тремя надежными старыми друзьями. Предавался судья этому удовольствию всегда умеренно. Лишней рюмочки не опрокидывал никогда, да и вообще извлекал бутылку из сейфа не так уж часто. Но тайные возлияния плохо гармонировали с бескомпромиссным ратованием за трезвость на людях.
То, как это смущало незрелое сознание юного секретаря, теперь, естественно, вызывало лишь улыбку. Но и тогда юный Росс вовсе не испытывал нравственного потрясения, с каким бесхитростный крестьянский паренек открывает для себя, что существует безверие и что люди тайком попивают виски. В армии он успел убедиться, что большинство никакого значения религии не придает и что большинство не упустит ни единого случая выпить. Смущала его простая и неопровержимая истина: если бы судья Шлихтер не лицемерил и не предавался бы тишком этим страстишкам, он был бы лучшим человеком, чем лицемерящий судья Шлихтер.
Судья Шлихтер сам прекрасно это сознавал — недаром же он так часто повторял: «Власть — это бич, ум легок, как пушок, муж честный — лучшее, что создал Бог». Так почему же он предпочитал практиковать такую ложь? Юный Росс не знал ответа. Старик Шлихтер положил на одну чашу весов то, что ему давало лицемерие, а на другую — то, что он мог надеяться получить от честности. И махнул рукой на честность. У него просто не хватило духа быть честным.
Старый Росс, полковник Росс, очнулся от своих мыслей. Все они на трибуне вздрогнули, даже подпрыгнули, и генерал Бил с генералом Николсом тоже. Затем все они, разумеется, поняли, в чем причина. Транспортные самолеты. Их дальний гул заглушался ревом больших бомбардировщиков. Они появились точно по расписанию. И, черт подери, шли почти на бреющем полете, сотрясая базу своим громом! Головы оборачивались. Генерал Бил не удержался и поглядел вокруг. На миг создалось впечатление, что они проходят над крышей казармы всего в сантиметре. Казалось даже, что можно протянуть руку вверх и прикоснуться к ним. Миг спустя вы убеждались, что это иллюзия, потому что в третий миг они уже плыли у вас над головой, хоть и разрывая ваши барабанные перепонки дикой какофонией звуков, но, во всяком случае, на высоте не меньше нескольких сотен футов. Полковник Росс увидел в нижней части фюзеляжей темные провалы открытых люков. Они и их огромные тени неслись над летным полем, а позади них, словно экскременты их стальных цилиндрических кишок, кувыркаясь, сыпались парашютисты.
Полковник Росс перенес утомительную тяжесть своего тела с левой ноги, пальцы которой свела судорога, на правую и пошевелил сведенными пальцами в надежде, что судорога исчезнет. Он слышал стук своего заблудшего сердца, которое вернулось на законное место, но все еще не оправилось от ужаса, заставившего его подпрыгнуть, когда жуткий взорвавшийся рев новых двигателей, приближавшихся слишком низко, приближавшихся слишком быстро, сокрушительно ворвался в его неприготовившиеся уши, внушая его трепещущему мозгу, что он, конечно, уже мертвец. Екали другие сердца столь же мучительно, трепетал ли так же чей-то другой мозг, он не знал, но думал, что вряд ли. Он был здесь самым старым, а у стариков нервы позорно слабы.