Генерал Николс крякнул от удивления.
Генерал Бил спокойно улыбнулся:
— Нет-нет. Ничего подобного мы пока предпринимать не будем, судья. У них есть прожекторы, есть лодки. Пусть осматривают дно всю ночь. Передайте Юлайну. Пока будем пытаться найти этим способом.
— Этим способом не получится, — возразил полковник Росс. — Но решать вам.
— В этом вы правы, черт побери, — сказал генерал Бил. — Им придется доказать мне, что так найти невозможно, а не просто заявить об этом. Кстати, что там с информационным сообщением?
— Я поручил капитану Коллинзу подготовить проект. Кажется, он ожидает в приемной.
— Пусть войдет. Лучше мы напишем что-нибудь, прежде чем это за нас сделает наш друг Арт Буллен. То-то прославимся! И, кстати, расскажите Джо-Джо о человеке Хэла, Хиксе. Ну, обо всей этой задумке. Интересно, что скажет Джо-Джо.
— Настоящая женщина, — лейтенант Турк широко раскрыла глаза, — не самое лучшее и добродетельное создание с точки зрения человеческой природы, но у нее есть преимущество перед мужчиной. Не мудрено, что яблоко съела именно Ева. У нее не было моральных запретов. Женщина просто знает, что, если ей чего-нибудь по-настоящему хочется, уже по этой простой причине ее желание законно — и неважно, хорошо оно или дурно с точки зрения этики. Это мое больное место. Неудобств оттого, что я женщина, мне хватает, а вот преимуществ, какими бы они ни были, у меня нет. Не то чтобы меня что-то останавливает или мешает; просто в ситуациях, когда любая женщина откровенно и незамысловато жаждет, у меня все испорчено ужасным и вовсе не женским подозрением, что я делаю нечто унизительное. Воспоминания, черт бы их взял!
Натаниел Хикс, улыбаясь, рассматривал собеседницу. Ей очень шла новая прическа — хаос коротких завитков вверху, плавно переходящих в ухоженные локоны по бокам. За аккуратно накрашенными губами открывался ровный ряд зубов. Искренние глаза сохраняли печальное выражение, даже когда она говорила о чем-нибудь забавном.
— По-моему, я немного опьянела, — улыбнулась она. — Даже не знаю, как так могло получиться. Мы говорили о Мортимере Макинтайре-младшем и о трогательном жесте с жареным цыпленком.
— Теперь я жалею, что не оставил цыпленка себе. — Натаниел Хикс посмотрел на поднос с грязными тарелками. — Наверняка он был очень вкусный. Мне кажется, я вас плохо угощаю. На редкость сухие бутерброды. Надо запивать их бурбоном — тоже, в конце концов, еда.
— Нет, нет, все отлично, — заверила лейтенант Турк. — Только мне, пожалуй, хватит. Я, конечно, не забыла свои проблемы, но по крайней мере они меня сейчас не волнуют. И это хорошо. Однако еще чуть-чуть, и будет перебор. Или… уже? Признайтесь!
— Нет, — сказал Натаниел Хикс. — Я как раз любуюсь, какая вы… собранная.
И хотя слово «собранная» очень ей подходило, он вдруг понял, что есть другие слова, которые сейчас просто не шли ему в голову. Тонкая шерсть выглаженной форменной одежды придавала девушке особую прелесть чистоты и опрятности. Это был эстетически безупречный отказ от роскоши, увенчанный тем, что с успехом заменяет любые украшения, — строгими золотыми лейтенантскими нашивками и классическим профилем Афины Паллады, отлитым из простого металла.
— Приятно слышать. Мама как-то сказала, что лучше быть очень чистой, чем очень хорошенькой. Не знаю, как вообще, но я убеждена, что девочек надо с детства приучать по одежке протягивать ножки.
Эта в общем-то безобидная, но затасканная фраза в устах любого другого человека воспринималась бы как самоуничижение или напрашивание на комплимент. Но у нее она прозвучала так, что Натаниела Хикса захлестнула волна теплого и доброго чувства и ему захотелось сказать этой девушке самые дорогие слова, о которых не просят, но которых всегда так ждут.
Она сохранила всю свежесть и чистоту после принятой ванны, но чувствовалось, что чистота и строгость присущи ей органически: этого состояния нельзя добиться, просто начисто отмыв кожу. За этой опрятностью Натаниел Хикс видел безустанную работу воли, заставляющую человека при любых обстоятельствах сохранять внутреннюю чистоту. Вчера, в невыносимо жаркий полдень, она произнесла несколько театрально: «Ливийский воздух полон зноя…» Сейчас он понял, это была защита — ирония. Ирония, если можно так выразиться, обоюдоострая, направленная в обе стороны. Пусть она пропахла потом, но она цитирует Мильтона; да, она цитирует Мильтона, но ведь она пропахла потом. Она осталась такой же и после того, как ее вырвало в любезно предложенный сержантом Пеллерино бумажный пакет, когда она, смущенная, стояла на подгибающихся ногах у трапа.