— Командир, — крикнул Каррикер, — он приземляется. Шасси выпущено.
Бомбардировщик и вправду садился. Вот он коснулся земли, подпрыгнул и после невысокого замедленного скачка снова опустился на полосу; тотчас же за стремительно вращающимися колесами шасси взметнулись облачка пыли. Все то, что случилось дальше, из-за эффекта относительных скоростей самолетов напоминало дурной сон. Пока бомбардировщик летел, им казалось, что он еле движется; теперь, когда он приземлился, возникло впечатление, что скорость его резко возросла. Прямые, словно обрубленные крылья вихрем мелькнули над бетонным покрытием полосы; но при этом, если прежде они приближались к бомбардировщику очень медленно, то теперь стали нагонять его с такой стремительностью, словно Б-26 стоял неподвижно.
Натаниел Хикс сидел ни жив ни мертв. Ему казалось, что он существует отдельно от своего тела, что в кабине присутствует лишь оглушенное страхом сознание, некий бестелесный взгляд, тупо глазеющий в тесном, залитом тусклым отраженным светом пространстве кабины. Он видел седую голову полковника Росса, видел обтягивающую его широкую спину рубашку защитного цвета со светлыми следами высохшего пота под мышками. Он видел загорелое, мальчишеское лицо генерала Била — рот чуть приоткрыт, видны ровные белые зубы, золотой браслет болтается на вытянутой вперед руке. Вторая рука его крепко сжимала верхнюю поперечину штурвала. На пальце блестел перстень выпускника Военной академии с каким-то цветным камнем.
И тут они во что-то врезались — но не в землю; они летели примерно на высоте крыш ангаров; они уже почти догнали бомбардировщик, но все еще находились чуть выше его и сзади. Они врезались с сокрушительной, неистовой силой. Самолет резко накренился набок, так что крыша кабины превратилась в боковую стенку, а противоположная стенка стала крышей; и оттуда с оглушительным шумом рухнул сержант Пеллерино, ударившись о штурманский столик Хикса. В это время в наушниках зазвучал пронзительный испуганный голос:
— Б-двадцать шесть на полосе! Б-двадцать шесть на полосе! Прямо перед вами самолет. Прямо перед вами…
Самолет снова так же резко выровнялся, и сержант слетел со столика. Он сел на пол около противоположной стенки и тупо уставился на Хикса; даже в мерцающем полумраке кабины было хорошо видно, что по щеке у него стекает влажная темная струйка крови. Натаниел Хикс тоже тупо взглянул на сержанта, испытывая какое-то оцепенение и в то же время облегчение, даже чуть ли не признательность за то, что теперь от него уже ничего не зависит. Можно не суетиться, можно не напрягаться и спокойно, без паники разбиться вдребезги.
— …струя от винта, — взревел не своим голосом Каррикер. — Это струя от его винта. Нет, не так… Пусти-ка…
Задрожав всем корпусом в безумии воздушных вихрей, самолет стал снова заваливаться набок; Каррикер потянулся влево — на самом деле вниз, — и его рука с глазированной розовой кожей и узловатыми кнопками вместо ногтей покрыла сразу обе ручки газа и перебросила их вперед до упора. Затем точно рассчитанным движением он нажал на выключатель шасси. Столь же безукоризненно быстрым броском рука его перенеслась на рычаг управления створками капота. Еще одно молниеносное движение — и он стал осторожно и спокойно балансировать триммеры.
Оглушительный рев двигателей кувалдой ударил по барабанным перепонкам. У Хикса лязгнули зубы; его буквально вдавило в кресло. Сержант Пеллерино повалился на Макинтайра, и их вместе прижало к двери уборной. Самолет впритирку, невероятным скользящим движением прошел мимо движущегося под ним бомбардировщика. Они чудом не врезались в высокие крыши ангаров, протянувшихся под прямым углом на краю аэродрома. Самолет сделал крутой поворот и легко и свободно понесся в темноту. Мелькнули и ушли в сторону огни аэродрома, они поднимались в ночь длинными ленивыми скачками. Сквозь грохот в наушниках прозвучал настойчивый голос генерала Била:
— Сорок дюймов! Ну уж не загибай! Явно больше.
— А я тебе говорю, всего сорок, — проревел голос Каррикера.
Видимо, он немного сбросил газ, потому что Натаниел Хикс почувствовал внезапное облегчение. Он попытался сглотнуть и не смог от неожиданно резкой боли: рот и гортань у него совсем пересохли. Он снова осторожно попробовал сглотнуть слюну и провел пересохшим языком по сухим деснам. Один наушник был по-прежнему прижат к уху, и Хикс слышал визгливый женский голос:
— Военный тридцать семь-шестьдесят три! Тридцать семь-шестьдесят три!
Генерал Бил нагнулся и поднял упавший на колени микрофон. Раздался щелчок переключателя, и спокойный голос генерала зазвучал в эфире: