– Долго же вы спали, сеньор Фортнум. Это очень хорошо.
– Я слышал радио, Леон.
– Ах да. – В руке Леон нес стакан, под мышками у него торчали две бутылки виски. – Жена принесла из города две бутылки, – сказал он и, с гордостью их показав (марка виски была аргентинская), тщательно отсчитал сдачу. – Вы только успокойтесь. Через несколько дней все будет кончено.
– В том смысле, что меня прикончат? Дайте-ка мне виски.
Он налил треть стакана и выпил.
– Уверен, еще сегодня сообщат, что они приняли наши условия. И тогда завтра вечером вы сможете отправиться домой.
Чарли Фортнум налил себе еще порцию виски.
– Вы чересчур много пьете, – заботливо упрекнул его человек, которого звали Леон.
– Нет. Я свою норму знаю. А тут главное – знать свою норму. Как ваша фамилия, Леон?
– Я же вам говорил, что у меня нет фамилии.
– Но духовный сан-то у вас есть? Скажите, что вы делаете в этой компании, отец Леон?
Он мог поклясться, что уши у того дрогнули, как у пса, услышавшего знакомый окрик: только слово «отец» заменило «гулять» или «кошка».
– Вы ошибаетесь. Вы же видели мою жену, Марту. Она принесла вам виски.
– Но священник всегда остается священником, отец мой. Я вас разгадал, когда вы разбивали над сковородкой яйца. Так и вижу вас возле алтаря.
– Вы это придумали, сеньор Фортнум.
– Да, но что придумали вы? За посла вы могли бы получить хороший выкуп, а за меня – шиш. Никто за меня и песо не даст, кроме моей жены. Странно, если священник станет убийцей, но, вероятно, для этой работы вы найдете кого-нибудь другого.
– Нет, – с глубочайшей серьезностью возразил Леон, – если, не дай бог, до этого дело дойдет, я возьму все на себя. Вину ни на кого перекладывать не буду.
– Тогда мне лучше оставить вам немного виски. Рекомендую прежде выпить глоток… через сколько дней они сказали, кажется через три?
Собеседник отвел глаза. Вид у него был испуганный. Шаркая, он сделал два шага к двери, словно отходил от алтаря и боялся наступить на подол слишком длинного облачения.
– Посидели бы вы, поболтали со мной, – сказал Чарли Фортнум. – Я больше боюсь, когда один. Вам мне признаться не стыдно. Если нельзя сказать священнику, кому же тогда можно? А вот тот индеец… Он глазеет на меня и улыбается. Ему охота убивать.
– Ошибаетесь, сеньор Фортнум. Мигель – человек хороший. Он просто не понимает по-испански и улыбается, чтобы показать, как он хорошо к вам относится. Попытайтесь еще поспать.
– Хватит, выспался. Мне хочется с вами поговорить.
Человек развел руками, и Чарли Фортнум представил себе его в церкви делающим ритуальные жесты.
– У меня много дел.
– А я ведь могу вас удержать, если захочу.
– Нет, нет! Мне необходимо уйти.
– Могу вас удержать. Запросто. Знаю как.
– Обещаю, что скоро вернусь.
– Чтобы вас удержать, мне ведь только надо сказать: отец мой, я хочу исповедаться.
Человек застрял в пролете двери спиной к нему. Его голова с торчащими ушами напоминала церковную кружку, зажатую в руках.
– С тех пор как я в последний раз исповедался, отец…
Человек обернулся и сердито сказал:
– Такими вещами не шутят. Если вы будете шутить, я вас слушать не стану…
– Да это вовсе не шутки, отец мой. И не в том я положении, чтобы шутить по какому бы то ни было поводу. Право же, когда человек вот-вот умрет, ему есть в чем покаяться.
– Я лишен своего сана, – упрямо возразил его собеседник. – Если вы действительно католик, то должны понимать, что это значит.
– Я, кажется, лучше вас знаю правила, отец мой. При чрезвычайных обстоятельствах, если под рукой нет другого священника – а ведь тут его нет, правда? – соблюдать формальности не нужно. Ваши люди ведь не позволят никого сюда привести…
– Никаких чрезвычайных обстоятельств пока что нет.
– Все равно времени осталось немного… и если я прошу…
Этот человек снова напомнил ему собаку, собаку, которую обругали, а за что, она и сама толком не понимала.
– Сеньор Фортнум, поверьте мне, – взмолился он, – чрезвычайных обстоятельств не будет… и вам никогда не понадобится…
– «Господи, прости нам грехи наши» – так, кажется, полагается начать? Черт те сколько времени прошло… За последние сорок лет я только раз был в церкви… не так давно, когда женился. Но на исповедь не ходил, вот уж чего не было! Чересчур много надо на это времени, нехорошо заставлять даму ждать.
– Прошу вас, сеньор Фортнум, не смейтесь надо мной!
– Да я не над вами смеюсь, отец мой. Может, немножко смеюсь над собой. Пока действует виски, еще могу. – Он добавил: – Смешно ведь, если вдуматься: «Ныне к вам прибегаю, да избавите душу мою от муки вечные…» Ведь такова, кажется, формула? А у вас все время револьвер наготове. Вам не кажется, что нам лучше начать сейчас? Пока револьвер не заряжен. У меня столько накопилось на душе.
– Я не буду вас слушать. – Он поднял руки к своим оттопыренным ушам. Уши прижались к черепу и тут же отскочили обратно.
Чарли Фортнум его успокоил:
– Да не переживайте, ладно вам. Я же несерьезно. И какое это имеет значение?
– В каком смысле?
– Я ведь, отец мой, ни во что не верю. И не стал бы венчаться в церкви, если бы не законы эти. Вопрос был в деньгах. Для моей жены. А из каких побуждений вы-то женились? – Он быстро поправился: – Извините. Я не имел права это спрашивать.
Но человечек, по-видимому, не рассердился. Вопрос даже чем-то, казалось, его заинтересовал. Он медленно пересек комнату, приоткрыв рот, как умирающий с голоду, который тянется к куску хлеба. В уголках рта скопилось немного слюны. Он подошел и присел на корточки возле гроба. А потом тихо произнес (можно было подумать, что он сам стоит на коленях в исповедальне):
– Думаю, что от злости и одиночества, сеньор Фортнум. Я не хотел причинить вред этой бедной женщине.
– Одиночество – это мне понятно, – сказал Чарли Фортнум. – И я от него страдал. Но при чем тут злость? На кого вы были злы?
– На церковь, – сказал тот и добавил с насмешкой: – На матерь мою церковь.
– Я бывал зол на своего отца. Мне казалось, он меня не понимает и на меня плюет. Я его ненавидел. И тем не менее мне стало очень тоскливо, когда он умер. А теперь… – и он поднял свой стакан, – я ему даже подражаю. Хотя пил он больше, чем я. Все равно отец есть отец, но я не понимаю, как можно питать злобу к матери нашей церкви. Я бы никогда не мог разозлиться на учреждение, хоть и самое дерьмовое.
– Она ведь ипостась, – сказал тот, – утверждают, что она – ипостась Христа на земле, я даже и сейчас немножко в это верю. Такой человек, как вы – un ingles [англичанин (исп.)], – не может понять, как мне было стыдно того, что они заставляли меня читать людям. Я был священником в бедном районе Асунсьона возле реки. Вы заметили, что беднота всегда теснится поближе к реке? Все равно как если бы они собирались в один прекрасный день куда-то уплыть, но плавать не умеют, да и плыть-то им некуда. По воскресеньям я должен был читать им из Евангелия.
Чарли Фортнум слушал его без особого сочувствия, но с весьма хитрым прицелом. Жизнь его зависела от этого человека, и ему было крайне необходимо знать, что им движет. Может быть, ему удастся затронуть какую-то струну взаимопонимания. Человек говорил без умолку, словно жаждущий, который никак не может напиться. Вероятно, ему уже давно не удавалось высказываться начистоту, видно, он только и мог выговориться перед человеком, который все равно умрет и запомнит из того, что он сказал, не больше, чем священник в исповедальне. Чарли Фортнум спросил:
– А чем плохо Евангелие, отец мой?
– Бессмыслица, – сказал бывший священник, – во всяком случае, в Парагвае. «Продай имение твое, и раздай нищим» [Евангелие от Матфея, 19:21] – я должен был им это читать, в то время как тогдашний наш старый архиепископ ел вкусную рыбу из Игуазу и пил французское вино с Генералом. Народ, правда, не подыхал с голоду, ему можно не дать умереть, кормя одной маниокой, а для богачей наше недоедание куда безопаснее голода. Настоящий голод доводит человека до отчаяния. А недоедание так ослабляет, что он не в силах поднять кулак. Американцы отлично это понимают, помощь, которую они нам оказывают, как раз и обеспечивает это состояние. Наш народ не подыхает, он чахнет. Слова «Пустите детей приходить ко мне… ибо таковых есть Царствие Божие» [Евангелие от Луки, 18:16] застывали у меня на языке. Вот передо мной в передних рядах сидят эти дети со вздутыми животами и пупками, торчащими, как дверные ручки. «А кто соблазнит одного из малых сих… тому лучше было бы, если бы…» [Евангелие от Матфея, 18:6] «И отдашь голодному…» [Книга пророка Исаии, 58:10] Что отдашь? Маниоку? А потом я делил между ними облатки, хоть они и не такие питательные, как хорошая лепешка, а вино пил сам. Вино! Кто из этих несчастных когда-нибудь его пробовал? Почему нельзя причащаться водой? Он же причащал ею в Кане Галилейской. А разве во время тайной вечери не стоял кувшин с водой, которую он мог бы пить вместо вина?