– В другой раз, – Травин отобрал приёмник. – Лучшее – враг хорошего, знаешь такую поговорку? Нет? Теперь знаешь. Лампы пока отсоедини, я запрос в окрсвязь пошлю, и опечатай, а как разрешение придёт, я тебе обратно его принесу. Квитанцию я сам себе выпишу, сколько сейчас, полтинник?
– Три рубля.
– Три рубля будет, когда лампы включим. У тебя самого радиостанция есть?
– Собираю потихоньку.
– Вот и молодец, занятие полезное. Скажи, правда, что Савушкин этот Америку может принимать?
– Подумаешь, – Коля махнул рукой, – Америка. Радио, Сергей Олегович, оно чего только не может. Скоро у всех будут карманные радиоприёмники, доставай и говори с кем хочешь, хоть на другую планету сигнал передавай, вот увидите. А схема у Савушкина интересная, это я, наверное, от зависти взъелся.
Возле почтамта крутился пацанёнок, Травин его ещё вчера заприметил. Выглядел он как настоящий беспризорный, деньги у прохожих клянчил, вёл себя развязно и в то же время осторожно. Было в этом пацане что-то странное, вроде на вид лет двенадцать-тринадцать, роста невысокого, а движения как у взрослого, скупые и отточенные, и глаза совсем не детские, хотя это как раз в образ беспризорника вписывалось – взрослели они рано, жизнь заставляла.
Пашка за то время, что ждал агента угро, собрал семьдесят две копейки. Люди подавали неохотно, в основном семейные женщины, эти узнавались по усталому виду и красным от стирки рукам, а ещё тяжёлым сумкам – многие шли с рынка из Запсковья. Место возле почтамта было проходное, воскресный люд вылез на улицы, и всё бы ничего, но пока он, Пашка, стоял, к нему два раза подходили пионеры и пытались увести в распределитель для беспризорников. Первый раз он пригрозил дать в нос, второй – сказал, что ждёт первых пионеров, которые пошли за старшим, и даже постучал в барабан. Гораздо серьёзнее были другие гости, к Пашке подошёл настоящий беспризорник, парнишка лет десяти, за которым присматривали трое крепких молодых людей. Этот отобрал всё, что он насобирал, и велел больше возле их места не показываться.
Наконец легавый вышел и направился к Баториевым воротам, тут бы за ним побежать, но посмотрел на него этот здоровяк нехорошо, пристально, словно что-то подозревая, так что Пашка рисковать не стал, отстал прилично и из виду его потерял.
Всё это парень выложил Митричу, когда прибежал домой.
– Дурак, – Митрич ел варённую в мундире картошку, окуная её в плошку с солью и заедая квашеной капустой. – У легавого этого глаз намётанный, срисовал тебя, больше к нему пока не лезь, недельку обожди и уже потом лови, наверняка где-нибудь возле вокзала живёт. Чего ты мне тут написал?
Он кинул на стол клочок газеты с жирными пятнами и каракулями на полях.
– Фома с Фимой приходили, сказали, сегодня заявятся, как стемнеет.
– Это плохо, – Митрич помрачнел, – может, оговорил меня кто? Вот ведь, вчера еле хвост стряхнул, вдвоём вцепились, аспиды, я уж кружил, кружил, а потом не помню, как сюда добрался. Оба меня ждали?
– Как есть.
– Что им от меня надобно, не сказали?
– Нет, я не спрашивал.
– Это ты правильно, не хватало ещё, чтобы они чего подумали. Ты не лыбься, Фима-то дурачок, а вот свойственник его шибко вумный, собака, если догадается, глазом не моргнёт, пришьёт. Подготовиться надо, ты, Пашка, тоже дома будь, только как они придут, на чердаке ховайся, вдруг услышишь, что мы кричим друг на друга, не вылезай, бить меня начнут – тоже, ну а если порешить задумают, тут на тебя надежда.
Митрич вышел из избы, открыл дверь погреба, спустился по ветхой скрипящей лестнице. На деревянных полках лежали ящики с картошкой и луком, к потолку были подвешены окорок, с которого уже срезали половину, и гирлянды репчатого лука, тоже поредевшие. Продукты Митрич доставать не стал, отодвинул кучу тряпья, лежащего в углу, на полу валялась железная пластина. Её он воткнул в щель между кирпичами, пошатал. Один из кирпичей поддался, за ним в нише лежал тяжёлый свёрток, звякнувший, когда Сомов его доставал.
– Вот, держи, – он вернулся, протянул парню револьвер, – машинка тугая, но надёжная, знай себе наведи на врага да на курок жми шесть раз.
– А может чего серьёзнее есть, дядя Митяй?
– Кулемёт. Иди вон у красноармейцев забери, скажи, поиграться хочешь. Дурачок ты, Пашка, голова два уха, револьвер – самое в тесноте сподручное оружие, так что нос не вороти. И запомни, сидел чтобы аки мышь, и ушки на макушке.