– Ну вот, я же говорила, – Марфа Абзякина шлёпнула пачку конвертов об стол, – Сергей Олегович обязательно вернётся. Не нужно нам другого начальника.
– Не дождётесь, – согласился Травин. – Клавдия Петровна выходная сегодня?
– С дочкой в театр пошла, на кукольный спектакль.
– Правильно, детям культура необходима.
Сергей прошёл в закуток, где сидела ответственная за кадры, отыскал папку с заявлениями. Прикинул, Глаши не было целый день в начале апреля, ходила в зубоврачебный кабинет, он нашёл в журнале запись с номером папки, достал её с полки, вытащил объяснительную.
Почерк у Екимовой был округлым и чуть вытянутым, на взгляд криминалиста он совпадал с тем, который был в записке, по дилетантскому мнению Травина – тоже. Только вот прощальное послание Глаши было написано практически без ошибок, а в объяснительной их была целая россыпь. Сергей достал ещё несколько листов, даже на его не слишком взыскательный взгляд, с грамотностью у Екимовой был полный швах.
Значит, скорее всего, Глаша эту записку не писала, и те, кто её подбросил, точно знали, что она не вернётся. У преступников был образец почерка, они могли получить его где угодно, на почте, у Лакобы или у Сомова, который оказался её бывшим женихом, только подделать буквы они догадались, а слова – нет. На то, чтобы взять образец, у преступников была целая ночь, навряд ли убийство простой работницы почты заранее планировалось, скорее, оно было спонтанным, из-за неожиданных обстоятельств. Если кто и забрался в здание почтамта, мог себя обнаружить.
В табеле никаких пометок не было, единственный, кто оставался в почтамте с пятницы на субботу, был телеграфист, один из четырёх, работавших на почте посменно. В ту ночь дежурил Фёдор Бернис, человек ответственный и необщительный, а ещё коммунист и лютеранин. Это не давало ему в глазах Травина никаких преимуществ перед другими, с бандитами мог спутаться любой, только вот как Берниса проверить, Сергей не знал, разве что заявиться домой, прижать к стенке и вежливо попросить всё рассказать.
– Отличный план, – пробормотал Травин, выходя на улицу, – так и поступлю.
Но к Бернису он не пошёл, зато свернул на улицу Калинина, зашёл в подъезд дома семнадцать, постучал в выкрашенную зелёной краской дверь, подождал. На пороге появилась женщина средних лет, с тонкими бесцветными губами и волосами, затянутыми в пучок, вид у неё был болезненный.
– Здравствуйте. Вы, наверное, к Наденьке?
– Вообще-то мне нужен народный следователь окружного суда Иван Сергеевич Матюшин.
– Так вы из милиции, товарищ? – женщина загораживала собой проход в квартиру.
Травин кивнул.
– Ваня на работе, у них там случилось что-то неладное, – сказала хозяйка квартиры. – А то уж подумала, вы к Наденьке, так она тоже сегодня дежурит, в больнице. Я бы вас пригласила войти, но уборкой занята, уж простите.
– У меня конверт для товарища Матюшина, – помахал Сергей бумажками, прихваченными с почты, – так вы говорите, в суде он сейчас? Тогда не буду вас беспокоить, туда занесу.
Женщина кивнула, захлопнула дверь.
Здание суда по причине выходного дня было закрыто, красноармеец скучал возле входа. Травин показал ему заранее заготовленный конверт, на котором написал «лично в руки», часовой по слогам прочитал фамилию получателя, с сомнением поглядел на курьера.
– Закрыто нонче, – сказал он, – пускать не велено. Матюшин вроде здесь, приметный он, малец ещё, а уже следователь. Ты завтречка заходи, никуда твой Матюшин не денется.
– А как же мне быть? – огорчился Сергей. – Ты, браток, сам знаешь, наше дело крайнее, принести и передать. Давай я тебе посылку оставлю, ты мне фамилие своё черканёшь, и всё, с меня взятки гладки. Только полностью пиши, как есть, и имя с отчеством, для отчётности, а то документ важный, как бы не потерялся.
Часовой взял карандаш, неуверенно повертел в привыкших к тяжёлому труду пальцах, вернул.
– Чтобы мухой, – предупредил он, приоткрывая створку двери, – одна нога здесь, другая там.
Коридоры суда пустовали, привычного конторщика на месте не было, Травин дошёл до кабинета Матюшина, постучался. Ждать, когда ответят, не стал, распахнул дверь. Следователь сидел за столом и курил. Судя по переполненной пепельнице, он потихоньку осознавал глубину той задницы, в которой оказался после гибели Лессера. Рядом со столом стояла тележка, заваленная бумагами, стопки дел на столешнице возвышались почти на метр.
– Я вас не вызывал, – с отчаянием в голосе сказал он. – Гражданин Травин, у меня очень много работы.